В кинозале Ельцин Центра в Екатеринбурге снова аншлаг. 24 апреля народный артист России Пётр Семак представил екатеринбуржцам свой моноспектакль «Театр в лицах».
В спектакле соединились стихи и проза любимых авторов: Пушкина, Лермонтова, Есенина. Литературные произведения переплелись с историями из собственной жизни и театральными байками. Артист показал в лицах своих коллег и учителей: Г. Товстоногова, А. Кацмана, Е. Лебедева, О. Ефремова. Уникальность спектакля в том, что он каждый раз разный. В нём появляются новые истории и новые произведения.
Пётр Семак уже более 30 лет ведущий артист МДТ (Малый драматический театр, Санкт-Петербург). С 2015 года — артист Александринского театра. Знаменитым его сделало участие в спектаклях Льва Додина, таких как «Братья и сестры» по Ф. Абрамову, «Бесы» по Ф. Достоевскому (где он исполнил роль Ставрогина), «Чевенгур» по А. Платонову.
Его театральные байки — смешные, трогательные истории о тех, кем он искренне восхищался. Это для нас они столпы театра, а для него — близкие по духу и любимые люди.
Один из них — Георгий Александрович Товстоногов. Однажды актёры решили его разыграть. Приехали к нему в Комарово, тихонечко переставили за угол его новенькую «Волгу», зашли в дом и стали уговаривать покатать их на новой машине. Товстоногов как ни в чём ни бывало пошёл с ними за угол. Актёры смотрят — а машины нет. Перепугавшись, они честно во всём признались. Оказалось, мастер их переиграл. После них снова переставил машину.
Как-то в середине 60-х театр «Современник» приехал в Ленинград на гастроли. Трупу поселили в «Англетере». Ефремов позвал в свой люкс молодых ленинградских режиссёров, среди которых был и 21-летний Лев Додин. Стали обсуждать судьбы театра. Жена накрыла стол для завтрака. Олег был в трусах и майке. Жена несколько раз отправляла его одеться, но не тут-то было! Горячие споры было не остановить: завтрак перетёк в обед, обед — в ужин. Стали прощаться, жена снова сказала Ефремову с упрёком: «Олег, надень брюки!».
В Большом драматическом театре Санкт-Петербурга, который сегодня носит имя Г. А. Товстоногова, любили пошутить. Лавров и Копелян обожали розыгрыши, а Луспекаев терпеть их не мог. Во время спектакля «Оптимистическая трагедия», когда Луспекаев говорит: «Ах ты контра, да я тебя сейчас!», Семак решил его разыграть: попросил гримёров поднять лаком волосы, будто они дыбом стоят, спрятал под бескозыркой, привязал к ленточке нитку, и, когда Луспекаев в очередной раз закричал, дёрнул за нитку. Бескозырка поднялась, а под ней — стоящие дыбом волосы. Луспекаев сам перепугался. Принял за чистую монету.
С особой теплотой Семак вспоминал Евгения Лебедева. Как-то тому не давалась роль Рогожина в «Идиоте». Знакомый врач сказал ему: «Женя, для такой роли нужен допинг!». Решили, что это будет коньяк. Роль пошла. Но на гастролях в Грузии было аномально жарко. Лебедев пришёл к Товстоногову и во всём признался. Товстоногов подумал и сказал, что в таких обстоятельствах и холодного чаю будет достаточно. Так и случилось: выпил стакан холодного чая и сыграл лучше прежнего. Вот она, сила внушения!
Кстати, Лебедев как-то спас жизнь Товстоногову. На того напали хулиганы. У Лебедева рука была тяжёлая, он всегда об этом говорил. Коллегу у хулиганов отбил. Сошлись поближе. Товстоногов познакомил его с сестрой Нателой. Позже молодые люди начали встречаться и создали семью.
Истории перемежались со стихами и кадрами хроники. Вот Семак играет Челентано и поёт его хиты, стоя на голове в спектакле «Ах, эти звёзды!».
Будучи подростком, Петя Семак, вдохновившись биографией Жерара Филиппа, решил стать актёром. И ни разу об этом не пожалел. Его моноспектакль «Театр в лицах» — счастливое свидетельство яркой и наполненной жизни, которую он посвятил театру.
В день спектакля Пётр Михайлович посетил Музей Бориса Ельцина и поделился своими впечатлениями о нём.
— Я не ожидал, что можно так мощно погрузиться в те годы, которые я очень хорошо помню. Я уже был довольно взрослым и, конечно, ничего не забыл. Мне нравится всё, что связано с историей нашей страны. Оно должно сохраняться и передаваться следующим поколениям. Мы должны знать свою историю, помнить и вовремя извлекать правильные выводы.
— То, что вы увидели, совпало с вашим внутренним ощущением?
— Абсолютно. Меня будто вернули в то время. В 1991 год. На Дворцовую площадь. Я слушал выступление Собчака, помню свои ощущения. И это море людей, двести тысяч. Всё ревело, когда прошёл слух, что из Ленинградской области на город идёт танковая дивизия. Мы шли защищать Питер. Но, слава Богу, стрельбы не случилось. Угроза была, но она не осуществилась. Был и призыв к молодым людям: всем, кто может держать оружие, собраться у Мариинского дворца.
— Что запомнилось больше всего?
— Меня как-то спрашивали: «Было страшно?». Я не помню страха. Наоборот, были вера и надежда, что всё будет хорошо. Мы этим жили. Я бы и с оружием пошёл защищать. Я уже был лауреатом Государственной премии СССР за спектакль «Братья и сёстры», в котором сыграл Мишу Пряслина. Мне было что терять. Для тех лет это было событие невероятнейшее — в столь юном возрасте стать лауреатом. Мы с Серёжей Стадлером, ушедшим от нас на днях, в 1986-м были делегатами пленума ВЛКСМ. Я сегодня видел ту самую трибуну, за которой Ельцин объявлял о выходе из партии и возле которой мы со Стадлером просидели три дня, не переставая аплодировать. Я и в это погрузился. Мы тогда уже не верили ни в комсомол, ни в коммунизм. Не хотел ехать и твердил только одно: «Я недостоин». Меня буквально насильно отправили в Москву. Стадлеру было лучше: под предлогом того, что ему каждый день нужно репетировать, он удалялся на несколько часов. А я сидел все три дня перед трибуной.
— Вы служили в Малом драматическом театре. Помните, что происходило с театром? Ощущались перемены?
— В МДТ я с 1983 года. Ощущали обновление. Для нас это началось даже раньше. Мы сдавали спектакль при Черненко. Всё зависло, думали, закроют. Пришла партийная комиссия. «То убрать, это убрать, Семаку и Власову запретить в сцене с баней светить пятыми точками. Что хотите делайте, а чтобы этого безобразия не было!» Додин уже приготовился к тому, что спектакль закроют. Хотя на премьере творилось что-то невероятное. Заканчивался первый акт, и весь зал то ли всхлипывал, то ли беззвучно рыдал. Поклоны длились полчаса. Так принимали спектакль. Его, конечно, не должны были закрыть.
Дальше умирает Черненко, приходит Горбачёв, и спектаклю дают зелёный свет. Конечно, это вдохновляло.
— В одном из фильмов о Собчаке он говорит, что город не знал, что осталось продуктов на складах на три дня.
— Да, я помню этот момент.
— Как вы решали свои бытовые проблемы?
— Как все. Что-то слали из дома. В деревне с продуктами было полегче. Помню, немцы присылали гуманитарку. Я как-то пришёл в театр, мне говорят: «Беги за продуктами». Целая комната в театре была завалена консервами и сливочным маслом. Их распределяли, никто не оставался обиженным. Мои родители с Украины помогали, чем могли. Помню, как таскал неподъёмные посылки с Витебского вокзала. Так и выживали.
— Когда стало полегче?
— Самыми трудными были 1992–1993 годы. В 1994 году уже стало полегче. 1996-й был вполне благополучным. Мне даже кажется, в Москве было хуже, чем у нас. Люди ходили с оружием.
— Если говорить об уроках 90-х, что бы вы назвали?
— Скажу вам так: по сравнению с тем, что пережили мои родители во время войны — оккупацию, голод, страх, — 90-е не самое страшное. Когда я играл Мишу Пряслина («Братья и сёстры» по Ф. Абрамову), я играл судьбу своего отца, которую знаю по его воспоминаниям. Они даже одного года рождения с моим героем. Моему отцу было четырнадцать, он нёс еду с рынка, сменял на одежду. Дед к тому времени уже погиб, и он был за старшего. Его остановил немец, что-то ему не понравилось, поставил к забору, передёрнул затвор. Отец прощался с жизнью. К счастью, затвор оказался пустым. Немец захохотал от своей шутки и пошёл дальше. И вот, в 1980 году я поступил в Харьковский театральный институт, и он меня повёз на своей «копейке». Заехали на заправку, я отвлёкся, смотрю — и не узнаю своего отца. Он стоит весь белый и смотрит на машину с посольскими номерами. Немецкими. Тот самый немец, уже пожилой, садится в машину и уезжает. Два года они были под оккупацией. Такого натерпелись! Всё это, естественно, сказалось на его здоровье.
— Сегодня у вас моноспектакль «Театр в лицах». Расскажите о нём.
— Это театральные байки — истории, которые я знаю от актёров, педагогов, которые меня учили. Они нигде не опубликованы, их нигде нельзя прочесть, но они достойны того, чтобы их услышали. Они разные: интересные, поучительные, философские, смешные. Я их рассказывал коллегам и друзьям, потом попробовал рассказать публике. Назвал «Театральные байки». Сыграв несколько спектаклей, понял, что нужно делать по-другому. Добавил истории о моём учителе Аркадии Ивановиче Кацмане, который был уникальным педагогом, имел всесоюзную славу. И назвал всё это «Театр в лицах».
В 1979 году я узнал, что великий Кацман набирает курс. Я бросил свой Харьковский институт и поехал в Ленинград, чтобы снова поступать на первый курс. У меня получилось.
В спектакле я рассказываю о его методе воспитания и обучения актёрскому ремеслу, о нём самом, каким он был удивительным человеком, ни на кого не похожим. В спектакле пытаюсь понять, чем увлекает театр людей разных поколений, как меняется отношение к театру, прежде всего у актёров, и каким оно было у наших предшественников. Я исследую систему Станиславского: что она даёт, чем отличается от других школ.
В конце 80-х к нам приезжал Георгий Семёнович Жданов — ближайший соратник, ученик, друг и ассистент выдающегося актёра и театрального педагога Михаила Чехова, сыгравший ключевую роль в сохранении его творческого наследия. Будучи уже очень пожилым человеком, он проводил у нас, молодых актёров, мастер-класс. Ему было уже за восемьдесят, у него была своя театральная школа, в которой обучались Мэрилин Монро и Клинт Иствуд. Он поддерживал тесную связь с Товстоноговым, Юрским, Ефремовым. Мы искали состояние. Это другой подход. Я долго не мог понять, чего он от нас хочет, — мы же обучены действию. Сначала активное действие, а состояние придёт само. А тут обратный ход: ищешь состояние, чтобы из него возникало действие.
Думаю, как бы ни была прекрасна система Станиславского и любая другая система, она не может быть единственной и универсальной. Каждый актёр, режиссёр, заявивший о себе в профессии — ярко, ново мощно, — сам по себе уже система. Это мой личный взгляд. Об этом я рассказываю в спектакле — как эти мегасистемы повлияли на театр и на меня.
— У Санкт-Петербурга богатые театральные традиции, много новаторского, экспериментального. Меня в своё время удивляло, как другой талантливый педагог — Фильштинский — набрал курс актёров и режиссёров. Это же разные профессии.
— Думаю, если Вениамин Михайлович совместил это, значит, это возможно. Он, например, говорил, что артист в работе над ролью может выдать такое на репетиции, что никакая ваша гениальная режиссёрская задумка не может к этому даже и приблизиться. Актёру нужна свобода. Всё очень индивидуально. Даёшь свободу актёру, и он становится равноправным творцом спектакля, как режиссёр. Другой — ведомый, его нужно вести за собой. А кого-то ещё нужно подстёгивать, будировать (это чеховское словечко — «будировать»). И режиссёры бывают разными. Есть деспотичные, для которых главное — чтобы ничто не нарушало их гениальную режиссуру.
— Вы уже более десяти лет в Александринке. Какая она сейчас?
— Александринка при Фокине очень многоликая. Валерий Владимирович даёт режиссёрам разных школ и направлений проявить себя. Даёт актёрам возможность поработать с разными режиссёрами. Константин Богомолов поставил «Мать». Это один театр. Ставит Николай Рощин — это другой театр. Или греческий режиссёр Теодорос Терзопулос. У него своя пластика и подача. Актёры Александринки всё это осваивают. Сейчас ставит китайский режиссёр. Там ребята показывают кунг-фу шаолиньских монахов, и это опять познание чего-то абсолютно нового.
Если мы зацикливаемся на одной какой-то системе, она неизбежно начинает буксовать. Потому что всё вокруг меняется с космической скоростью. И театр должен меняться, чтобы оставаться интересным для зрителей.
— Актёры Александринки несколько лет назад играли в Атриуме Ельцин Центра спектакль «Честная женщина». Действо происходило в международном аэропорту, и это было стопроцентное попадание, аж до мурашек. Они задействовали лифты и эскалаторы, и было полное ощущение катастрофы. Зрители висели на галереях нескольких этажей.
— Я рад. Сегодня есть множество возможностей для создания атмосферы, что не отменяет актёрского таланта и мастерства. Об этом я рассказываю в своём спектакле.
