22 марта радиостанция «Эхо Москвы в Екатеринбурге» отмечала своё двадцатилетие. А 23 марта приглашенные гости, журналисты московской редакции «Эха» Татьяна Фельгенгауэр и Александр Плющев, посетили Музей первого президента России Б.Н. Ельцина. Экскурсию для них и их екатеринбуржских коллег провела Валерия Бармина.

В финале экскурсии Татьяна и Александр поделились своими впечатлениями о музее:

Татьяна Фельгенгауэр: Музей потрясающе сделан. Он очень современный и совершенно сбивает с ног. Мне кажется, что сюда надо сходить еще два, три, четыре раза, чтобы очень медленно и осмысленно все это посмотреть, почитать, потрогать, послушать, вспомнить, прочувствовать. Просто это очень насыщенный важными событиями период, и вот так за два-три часа ты просто не можешь в себя это уложить. Хочется вернуться, остаться в каком-то зале, как-то может даже с самим собой посидеть, подумать, сидя в каком-то кресле, во всех этих интерьерах. Это очень сильное впечатление. Хотя мне кажется, что здесь есть некоторые пробелы, на мой взгляд, важные с точки зрения развития страны: что касается участия олигархов, что стало с богатствами российскими – как полезными ископаемыми, так и теми заводами, которые были. То есть, есть лёгкое ощущение какого-то пробела, недосказанности. Но в целом – очень сильное впечатление.

Александр Плющев: Да, потрясающе сделанный музей, и я не знаю, есть ли в России какие-либо другие музеи подобного уровня, современные и настолько классно сделанные. Я в восторге. Согласен, что надо возвращаться, поподробнее изучать, потому что действительно это очень большая, очень плотная экспозиция. Часть куска этой истории прошла на наших глазах…

Татьяна Фельгенгауэр: Даже при небольшом нашем участии.

Александр Плющев: Да. И по-новому на что-то смотришь, что-то для себя открываешь и что-то просто вспоминаешь. Любая экспозиция субъективна, даже если просто картины развешиваете. И для меня поздний Ельцин это совсем не то, что ранний Ельцин. И того шарма и очарования, того воодушевления, которое я испытывал при раннем Ельцине от страны у меня в последние годы его правления было не так уж много. Меня ужасно поразил в своё время ввод российских войск в Югославию, аэродром «Слатина» в Приштине. И поэтому, когда ты каких-то вещей не находишь, ты думаешь: «О боже, может, это у меня смещение памяти какое-то?» И я как важное помечаю для себя что-то такое совсем несущественное? Я с некоторым скепсисом сюда ехал, честно сказать, и не то что приятно удивлён, а поражен на самом деле.

Татьяна Фельгенгауэр: Я как раз ехала с очень большими ожиданиями, потому что я слышала бесконечное количество отзывов о Ельцин Центре и об этом музее. И хвалили, и ругали, но больше хвалили, никого он равнодушным не оставил. Он вызывает очень сильные эмоции, этот музей. И я ехала с очень серьёзными ожиданиями. Я рада, что они оправдались, это даже превзошло мои ожидания.

– А в целом девяностые для вас какими были?

Т.Ф. Хорошими

А.П. Лучшими

Т.Ф. Определяющими

Александр Плющев: Конечно, девяностые разные: 91-й, 92-й… Может быть, мне повезло, что я жил в Москве, и я, стоя в огромных очередях, ночью за каким-то мясом, отмечаясь там, я всё равно не голодал. А люди в иных местах, может быть, вспоминают другое. Но я-то меньше вспоминаю того, что были какие-то трудности – зато было столько надежд и открывающихся возможностей! Я сегодня видел указ о въезде-выезде, который датирован 1996 годом. А я выехал уже в 1991 году ещё, без загранпаспорта – выпустили в паломничество в Польшу. И для меня это было просто открытие мира. У меня папа с мамой за всю жизнь туда не выехали, не говоря уж про бабушку. А я взял и выехал, мне было девятнадцать лет. И это было потрясающе, такого воодушевления, как в начале девяностых, я больше не испытывал никогда. Конечно, это лучшее. Поздние девяностые это другое, мы стали жить зажиточно, у нас были первые серьёзные потери, как в 1998 году. Мы поняли, что такое своеобразный капитализм, который не совсем такой капитализм, как мы его себе представляли...

Татьяна Фельгенгауэр: Суверенный, как и демократия.

Александр Плющев: Да, и то, как политики, ну и вообще лидеры – не одним Ельциным всё ограничивается – лидеры, в которых мы верили, с которыми мы шли, на деле оказываются через какое-то время совсем другими, потому что такова политика. И можно тебя сдать, например, можно тебя забыть. Это было такое самое разное время, и всё равно девяностые, это конечно… может быть, я просто был юн? И это самое классное.