Советский авангард редко ассоциируется с фольклором, который традиционно воспринимается как нечто противоположное прогрессивным художественным экспериментам. Однако фольклор в городской среде 1920–1930-х годов стал важным элементом вдохновения для авангардистских поисков, объединяя литераторов и представителей разных социальных слоёв.
О том, как устная культура города перекликалась с идеями авангарда, рассказал в Ельцин Центре в Екатеринбурге 27 ноября Михаил Лурье — кандидат искусствоведения, доцент факультета антропологии ЕУСПб. Его лекция стала пятой в цикле «Советский авангард: координаты ненаступившего будущего», который организован совместно с Европейским университетом Санкт-Петербурга.
По его словам, в начале 1930-х годов городской фольклор оказался предметом внимания литераторов, причём таких разных по социальному происхождению, культурному бэкграунду, литературным кругам и творческому методу, как пролетарский поэт Ярослав Смеляков и писатель-интеллигент Константин Вагинов. В те же годы на короткое время городской фольклор стал легитимным и востребованным предметом советской фольклористики, переживавшей в этот момент пик методологической и идеологической модернизации.
Ярослав Смеляков: поэзия, выросшая из фольклора
— Ярослав Смеляков — поэт, претерпевший премного от советской власти. Три раза он был в лагерях, но при этом сохранил ей своего рода искреннюю преданность, — начал Михаил Лурье. — Творчество его широким массам известно, главным образом, по двум текстам. Это «Хорошая девочка Лида», получивший второе рождение благодаря фильму «Операция Ы и другие приключения Шурика». И стихотворение «Если я заболею, к врачам обращаться не стану», перезапущенное Юрием Визбором в качестве бардовской песни.
Простой парень из села закончил школу-семилетку и затем фабрично-заводскую школу, посещал литературные кружки при «Комсомольской правде» и «Огоньке», а в 1934-м вступил в Союз писателей, будучи ещё молодым человеком. Михаил Лурье процитировал его стихотворение «Любка»:
Как я от райкома ехал к лесорубам. И на третьей полке, занавесив свет: «Здравствуй, моя Любка», «До свиданья, Люба!» – подпевал ночами пасмурный сосед.
В этой «Любке» просвечивает другой текст, очень узнаваемый по ритмике и строфике — блатная песня «Мурка», которая появилась в конце 1910-х годов, впервые записанная в 1925-м году.
— Мы видим, что начинающий поэт Ярослав Смеляков играет с городским фольклором, — отмечает Михаил Лурье. — Зачем ему это нужно? Оказывается, для литературы того времени это было достаточно характерно. Интерес к городскому, к уличному, к низовому и даже криминальному творчеству охватывал многие литературные круги.
Ещё одним интересным примером заигрывания с фольклорными элементами стало написанное Смеляковым в 1931 году стихотворение «Слепцы поют быт». Оно большое, состоящее из нескольких частей. В первой части в тихий двор, когда каждый в доме занимается своими делами, приходит слепой уличный певец с шарманкой и заводит песню:
«На далёкой-далёкой окраине, где разбросаны клочья луж, в небогатом домике крайнем жил с женой и дитём злодей-муж. Они жили давно очень весело, а потом он запьянствовал вдруг. Темной скукою занавесилась их радость — плохой он супруг. Вот жена ему разонравилась, вот ребёнок ему надоел. От жены с дитём он избавиться, он избавиться захотел».
Затем герой осуществляет свой замысел, раскаивается, его сажают в тюрьму. Когда слепой заканчивает петь, песня производит тяжёлое впечатление на всех слушающих. И затем следует неожиданный поэтический ход: Смеляков формулирует своего рода авторский манифест о том, что такие песни вредны, потому что они сами по себе суть концентрация старого быта. И надо изжить этих слепцов и их песни:
Засалились жены наши у плит, сгорбились у корыта.
Товарищ, выйди встречать новый быт, идущий на смену старому быту!
И крепостью нового быта стоит фабрика-кухня, железом покрыта.
Товарищ, иди и встречай новый быт, идущий на смену старому быту!
Там, может, под музыку будут бить тесто, пролезшее через сита.
Товарищ, иди и встречай новый быт, идущий на смену старому быту!
Мы будем коммунами жить да быть, и это близко, замками не скрыто.
Товарищ, иди и встречай новый быт, идущий на смену старому быту!
По словам Михаила Лурье, эта стилизация очень тонко сделана. Она состоит из двух пластов. Первый — это жестокий городской романс, язык уличной поэзии того времени. Второй — обращение к поэзии авангарда, эпигонство Владимиру Маяковскому как ключевому автору эпохи.
Константин Вагинов: городской фольклор в авангардной прозе
Константин Вагинов, представитель ленинградской интеллигенции, стал одним из первых литераторов, который не только исследовал, но и активно использовал элементы городского фольклора в своих произведениях. Михаил Лурье в лекции подчеркнул, что подход Вагинова был необычайно этнографичным: он не просто наблюдал за устной культурой, но и детально фиксировал её проявления.
В своих работах Вагинов задействовал тексты уличных песен, анекдотов и частушек, которые интегрировал в литературу через прямое цитирование и стилизацию. Например, в его романе «Гарпагониана» присутствуют тексты таких известных песен эпохи, как «Жена алкоголика», «Цыганская кибитка» и «Кошмарный случай». Эти произведения не только усиливают атмосферу времени, но и служат важными сюжетными элементами, отражающими реалии городской жизни 1920-х и 1930-х годов.
В своей записной книжке, известной как «Семечки», Вагинов собрал значительное количество уличного фольклора, включая блатные песни и воровской жаргон. Лурье отмечает, что не менее трети её записей посвящены именно этой тематике.
Герои произведений Вагинова часто представляют деклассированные слои общества — мошенники, авантюристы и уличные певцы. Один из таких персонажей, Анфертьев, в «Гарпагониане» даже зарабатывает на продаже уличных песен. Эти образы являются не только художественными элементами, но и фиксируют социальные и культурные особенности времени.
Ленинград, с его барахолками, рынками и уличными концертами, стал естественным контекстом для творчества Вагинова. В одной из сцен романа он подробно описывает уличный концерт, приводя полные тексты исполняемых песен. Это позволяет читателю ощутить ритм и характер городской культуры того времени.
Работы Константина Вагинова демонстрируют, как городской фольклор может стать не только объектом изучения, но и частью художественной структуры. Михаил Лурье акцентирует, что этот подход не был случайным: он отражал авангардную идею слияния высокой и низовой культуры, что делало творчество Вагинова уникальным в контексте советской литературы.
Городской фольклор как отражение эпохи
Городской фольклор не только фиксировал повседневную жизнь людей, но и становился зеркалом исторических событий. Лурье подчеркнул, что такие явления, как коллективизация, индустриализация и урбанизация, находили отражение в песнях, частушках и анекдотах. Это были не просто развлекательные тексты, а своеобразные хроники эпохи, в которых звучали голоса людей, переживающих радикальные перемены.
Особенностью городского фольклора была его языковая изобретательность. Часто эти тексты включали игру слов, аллюзии и двойные смыслы, которые делали их интересными для разных аудиторий. Например, сатирические частушки могли быть понятны как простым слушателям, так и интеллектуалам, способным считывать более глубокие культурные коды.
Советский авангард использовал городской фольклор как часть своей урбанистической эстетики. Лурье рассказывает, как архитекторы, художники и дизайнеры вдохновлялись уличной культурой, создавая произведения, отражающие динамику городского пространства. Граффити, вывески и рекламные лозунги становились частью общего культурного контекста.
В 1930-е годы интерес к городскому фольклору оказался связан с изменением политической обстановки. Михаил Лурье подчёркивает, что фольклор стал инструментом пропаганды и идеологического контроля. Уличные песни, ранее отличавшиеся свободой и самобытностью, начали подвергаться цензуре и перерабатываться для соответствия идеологическим стандартам.
Городской фольклор создавал яркие образы, которые часто расходились с официальными героями советской пропаганды. Лурье отмечает, что песни и анекдоты воспевали не только трудовых героев, но и «теневых» персонажей, таких как спекулянты или уголовники. Эти образы отражали реальную жизнь людей, которые сталкивались с трудностями новой системы.
Михаил Лурье акцентировал внимание на том, что городской фольклор стал пространством, где звучал женский голос. Частушки и уличные песни, исполненные женщинами, часто содержали иронию и критику социальных норм. Это был способ выразить своё отношение к изменениям в обществе, которые затрагивали их жизнь напрямую.
Наука о фольклоре сыграла важную роль в сохранении городского фольклора, фиксируя его для будущих поколений. Лурье рассказывает о том, как исследователи в 1930-е годы начали систематически записывать уличные песни, анекдоты и частушки. Эти материалы не только стали основой для научных работ, но и легли в основу культурной памяти.
Лекция Михаила Лурье раскрыла сложные и неожиданные связи между авангардом и городским фольклором. Устная культура города стала не только отражением времени, но и инструментом художественного эксперимента. Интерес к этим формам продолжает вдохновлять исследователей и художников, напоминая о том, что фольклор — это живая, динамичная часть нашей культуры.
Смотреть видеозапись лекции на Youtube
Слушать лекцию на подкаст-платформах
