Вера Воронежская — о концертах для птиц и астрономов

В кинозале Ельцин Центра в Екатеринбурге 24 мая звучала музыка, вдохновлённая пернатыми и картинами природы: перед екатеринбуржцами впервые выступила Вера Воронежская — пианистка, автор необычных музыкальных проектов, лауреат международных конкурсов.

Программу Вера открыла пьесой американского композитора Джона Кейджа In a Landscape («Внутри пейзажа»), затем сыграла «Иволгу» Оливье Мессиана, прелюдии Клода Дебюсси («Ветер на равнине», «Звуки и ароматы в вечернем воздухе реют», «Холмы Анакапри», «Паруса», «Что слышал западный ветер») и «Ярило» Николая Корндорфа.

Перед тем как сесть за фортепиано, Вера рассказала зрителям о названии вечера — «Концерт для птиц».

— Изначально этот концерт игрался на природе, в лесу — можно сказать, что это был перформанс. Мне было важно сыграть эту музыку действительно для птиц, а люди приходили туда постольку, поскольку знали про концерт.

За несколько часов до выступления исполнительница дала интервью корреспонденту сайта Ельцин Центра, рассказав о том, почему даже самая старинная музыка должна звучать как современная, что фольклор даёт академическому музыканту и зачем выводить слушателя из филармонического зала — в лес, оранжерею или обсерваторию.

— Вы играете на фортепиано и клавесине, окончили аспирантуру по классу современной музыки. В анонсах ваших концертов часто пишут о свойственной вам оптике: старинная музыка и современная не так далеко друг от друга, как кажется. Это то, что в вас вложили в школе, или то, к чему вы сами пришли через опыт?

— Трудно сказать. У меня правда есть идея, что к любой музыке — какого бы времени она ни была, когда бы ни была написана, даже если это Средневековье, — нужно подходить как к чему-то современному. Потому что в тот момент, когда она рождалась, она была современной.

Я, например, стараюсь не играть в старинных особняках, хотя ужасно люблю архитектуру и историю. У слушателей тогда рождаются ассоциации, что это что-то старинное. Когда я играю на клавесине, я спрашиваю людей, которые ни разу его не слышали: о чём это? Они говорят: ну, о каких-то рыцарях. А мне важно, чтобы человек сказал, что это о чувствах. Потому что вся музыка — о том, что переживает человек. И даже средневековая всё равно передаёт чувственный мир, который каким был, таким и остался с XIV–XVI веков. Человек ведь не сильно изменился.

— То есть клавесин уместнее в Ельцин Центре, которому десять лет, а современные электронные инструменты — в церкви XV века?

— Думаю, да. Не знаю, воспиталось ли это во мне в консерватории. Я училась на необычном факультете — исторического и современного исполнительского искусства, который основал Алексей Борисович Любимов, в том числе и мой педагог.

Педагогов у меня было несколько, и Алексей Борисович, конечно, сильно повлиял — мне кажется, на любого человека у нас на факультете. Это отношение к аутентизму: мы четыре года изучали старинную музыку по старинным трактатам. Не буду говорить за всех, но на меня это повлияло так: когда мне хочется, чтобы старинная музыка стала более актуальной, мне нужно как можно глубже копнуть в теорию. И тогда — не знаю почему, но я слышу это и у других музыкантов — хочется сказать: «О, классно, звучит современно».

— Здесь хотелось бы перебросить мостик к вашему преподаванию. Вы работали в музыкальной школе в Черногории. Что в первую очередь нужно воспитывать в детях, чтобы они полюбили музыку?

— Наверное, такой же подход — к музыке как к чему-то современному. Когда я ставила оперные постановки, они часто были в современном контексте, и на детей это влияло. Я ставила «Дидону и Энея» Пёрселла — и помню, как потом заходила во «ВКонтакте» к своим ученикам-семиклассникам, очень модным девчонкам, и видела, что они постят Курентзиса и Симоне Кермес. И мне было приятно, что они обратили туда внимание.

— Есть разница в том, как воспринимают музыку русские дети и черногорцы?

— С черногорскими детьми я не общалась. Наша школа — русская, и там, кроме русских, только украинцы и белорусы. На концерты приходили черногорцы, когда мы играли не в школе, а на других площадках. Но из-за языкового барьера общения с ними особо не было. Точно скажу, что музыка им очень нужна: культурная жизнь в других странах не такая насыщенная, как в Москве, Петербурге, Екатеринбурге, в больших русских городах. Поездив по другим странам, я поняла, что в этом большой наш плюс — русские очень креативные и необыкновенно талантливые люди.

— Последние годы вы поёте в семейном ансамбле и ездите в экспедиции за аутентичным фольклором. Что фольклор даёт вам как академическому музыканту, как он расширяет горизонт того, что вы делаете?

— В семейном ансамбле мы действительно поём — не то чтобы много, это скорее хобби. И в экспедиции я нечасто езжу, но мне повезло: друзья из фольклорного ансамбля «Под облаками» брали меня в экспедиции в Белгородскую область. Это, конечно, было интересно — места самого, наверное, популярного и красивого, сложного многоголосного фольклора. И было необычно увидеть, где он рождался. Я ведь представляла себе что-то более… необычное. А оказалось — обычные деревни, как та, в которую я ездила с детства, пока была жива моя прабабушка.

Что мне это даёт? Свободу. У академических музыкантов есть большая проблема: мы с детства играем по нотам, у нас очень много правил. Этот барьер очень тяжело сломать. Я, например, в этом году поставила себе в планах — одним из 25 пунктов — начать импровизировать. И стараюсь делать это хотя бы раз в неделю. Мне это даётся очень тяжело: у меня сложный аналитический процесс в голове — что происходит, куда я пойду. Не могу просто взять и расслабиться. А с фольклором проще: там все певцы должны импровизировать, из этого и рождается сложное многоголосие. Петь как будто немного проще, особенно в хорошем ансамбле. Я бы хотела, чтобы в [музыкальных] академических высших учебных заведениях был хотя бы факультатив, а может быть, и обязательная дисциплина — фольклорная импровизация.

— Вы говорите, что хотели бы расширить границы классической музыки и приблизить её к неподготовленному слушателю. Что для вас неподготовленный слушатель и как вы видите взаимодействие с ним?

— У неподготовленных слушателей часто есть предубеждение перед классическим искусством как перед чем-то сложным. Да, оно требует погружения в контекст, может быть, какого-то знания. Я обычно даю это на концертах — рассказываю перед тем, как играть, чтобы дать хотя бы зацепки. Это не лекция, но какие-то эмоциональные реперные точки слушателю нужны, чтобы ему было несложно в этом контексте находиться.

А вообще, я не делю искусство на классическое, авангардное, фольклорное или экспериментальное. Для меня просто есть хорошая музыка и плохая. И мне кажется, человеку XXI века вообще не комильфо делить музыку или любое искусство на направления — все мы живём и выросли в контексте постмодерна, где всё смешивается. В нашей голове всё смешивается, и мы должны воспринимать это как огромное пространство разных смыслов. Не делить, не ставить барьеров.

— С 2014 года вы делаете фестиваль в Подмоклово — и вы там не только музыкант, но ещё куратор и организатор. Как эти две части личности взаимодействуют? Должен ли музыкант быть ещё и куратором — или лучше разделить эти функции?

— Совмещается это сложно. Это большая организаторская работа, начиная от поиска финансов и кончая кураторской стороной: готовлю программу, выстраиваю всё вокруг одной темы. Этим всем я занимаюсь. Обычно это два месяца усиленной работы — не считая того, что за полгода до этого я месяц готовлю проект и ищу финансирование. Это огромная работа за компьютером, наращивание связей. Тяжело, потому что в эти моменты не удаётся заниматься на рояле или клавесине столько, сколько в другое время.

А даёт мне это какой-то образ меня как художника. Я не только играю музыку — мне хочется всё время делать что-то большее. Скучно просто организовывать концерты. У меня есть большая команда, с которой мы делаем фестивали не только в Подмоклово, но и в других местах. И иногда хочется слепить какую-то форму не только из своей музыки, но и из творчества других людей, которых я знаю и которые мне нравятся, — выстроить всё вокруг темы, которая меня тревожит. Я чувствую и верю, что она отзывается у людей вокруг.

— В связи с этим — фестиваль «Пульсары», который вы делали в Пущине. Как такая идея оказалась реализуемой? Это же нужно не только курировать музыкантов, но и убедить учёных, получить какой-то результат.

— Этот фестиваль мы делали большой командой. Деньги в итоге пришли от моего партнёра, но смыслы мы собирали вместе. Это была лабораторная работа — моя и других музыкантов: Влада Чубенко, Варвары Крюковой, которые и в Подмоклово участвуют, но тут проявились так, как сами хотели. Все мы живём в Пущине, а Пущино — наукоград, и мы развиваем его командой. Нам хочется, чтобы и на уровне школ, и на уровне обычных горожан люди понимали градостроительный смысл этого города: что он был и остаётся наукоградом. Может быть, сейчас наука не в таком цветении, как в годы, когда город строился, но всё равно важно напоминать: мы жители наукограда, наши дедушки и бабушки приехали сюда, потому что были учёными, и вся архитектура построена так, чтобы раскрыть смысл поиска через науку. Поэтому для нас было очевидно, что это будет science art festival. Наверное, не в том формате, который приходит в голову первым делом при упоминании направления science art, — на фестивале было представлено творчество композиторов, которых вдохновляла наука, в том числе, например, Бах звучал.

Всё это происходило на территории обсерватории в Пущине. Нам повезло: одна из моих коллег, Катя Дагкесаманская (она тоже в нашем творческом объединении «Точка 190»), — дочь известного учёного, который там работает. Рустам Давудович привёл нас в дирекцию, мы договорились, нас пустили. Сейчас хотим развивать этот фестиваль дальше, на следующий год. Не знаю, что получится, — как всегда, всё зависит от того, найдём ли мы деньги. Параллельно у меня идёт несколько кураторских проектов в Москве, в Суздале — там тоже хочется раскрыть разные идеи.

— Ваши концерты часто проходят вне филармонических залов: «Концерт для птиц» в лесу, «Стеклянная гармоника» в оранжерее, «Неизвестная русская музыка» на поляне, «Пульсары» в обсерватории. Вы пишете, что эти проекты исследуют эмоциональное восприятие искусства. Что вы как исполнитель замечаете в реакции людей, когда между ними и музыкой нет привычной филармонической рамки?

— Во-первых, они не боятся закашлять — и это уже хорошо. Фестиваль в Подмоклово как раз родился с идеи, что слушание музыки в концертном зале — очень искусственная и довольно новая традиция. Она пришла к нам в конце XVIII — в XIX веке. До этого музыка всегда звучала там, где были люди: в оперных театрах в раннебарочные времена не возбранялось есть курицу. А сейчас даже с ребёнком не придёшь — он будет ёрзать на стуле, все будут оборачиваться; кашлянешь — тоже посмотрят неодобрительно. А когда ты свободен — можешь остаться, можешь уйти, — это уже очень хорошо влияет на восприятие.

И мы замечали — даже не только мы, мне об этом говорили люди, которые каждый год приезжают на фестиваль в Подмоклово, — что с 2016-го по прошлый год произошла очень сильная разница. Вход на фестиваль у нас свободный, туда приходят все — это принципиальная позиция, чтобы и жители Серпуховского района могли, может, впервые послушать такую музыку. Сначала они приходили буквально на пятнадцать минут — и шли дальше есть. Потом — чуть больше, чуть больше. И в последние годы видно, что наши, местные, даже просто люди пенсионного возраста из села Подмоклово, могут сидеть там два-три часа и слушать. Сидят уже осознанно — и видно, что что-то происходит. Я вообще считаю, что музыка работает в любом случае — даже если человек заснул.

— Если я о чём-то не спросил — чем бы вам хотелось поделиться с читателями?

— У меня большое впечатление от Екатеринбурга, мне здесь очень нравится. Вчера вечером погуляла — даже не знаю, завидую или нет. У меня тоже интересный город, в котором я живу, и близко с Москвой. Но в Екатеринбурге я впервые. Слышала, что это высокоразвитый город, — и мне очень нравится, как тут соединяются современная архитектура, история, ландшафт, эта река, которая течёт через центр, где я гуляла, озеленение. Очень здесь приятно. С утра я была в Музее изобразительных искусств, и он меня привёл в гармонию. Этот синий на иконах — он невероятно умиротворяет. Пробыла там недолго, но действует сильно.

— Спасибо. Как екатеринбуржцу — очень приятно слышать. А что вам понравилось в Ельцин Центре и Музее Бориса Ельцина, где вы были на экскурсии?

— Огромное впечатление от архитектуры здания и от архитектуры выставки. Это красиво, масштабно. О новейшей истории сложно говорить равнодушно, сложно равнодушно воспринимать информацию о жизни своей страны. Даже не скажу точно, что именно происходит, — какие-то сложные чувства. Я ведь всё это помню. На вопрос «что такое свобода?» я, наверное, отвечу: что-то, что внутри человека. Существует в нём или не существует — это субъективное мерило, у каждого своё.