Архитектура 1990–2000-х ещё недавно казалась слишком близкой, слишком спорной и слишком странной, чтобы говорить о ней как о наследии. Сегодня здания в стиле «капиталистический романтизм», или сокращённо «капром», фотографируют и исследуют, ему посвящают выставки, книги и экскурсии.
28 сентября в Ельцин Центре в Екатеринбурге авторы термина «капиталистический романтизм» — архитектор Даниил Веретенников (канал «Призма урбанизма») и урбанист, архитектурный антрополог Гавриил Малышев (канал «Воздушные избы») — вместе с модератором, шеф-редактором и дизайнером издательства TATLIN Настей Елизарьевой обсудили прошлое, настоящее и будущее капрома.
Встреча прошла в программе к выставке «Романтизм жив! Архитектура Екатеринбурга в эпоху между и внутри кризисов», которую Арт-галерея Ельцин Центра подготовила вместе с уральским строительным холдингом «Атом» и художницей Ксенией Инверс.
Семь лет: от троллинга к академии
Разговор начался с цифры, которая удивила самих спикеров: термину «капиталистический романтизм» исполнилось семь лет — а если считать от первых разговоров, то и все десять. Полноценный исследовательско-просветительский проект стартовал в 2019 году с телеграм-канала «Клизма романтизма», на который было подписано до трёх тысяч человек. Чтобы расти, авторы устраивали провокации: например, стравливали города-антагонисты — Екатеринбург и Челябинск.
— Всё начиналось с троллинга, — не стал отрицать Гавриил Малышев. — Через какое-то время мы пришли к пониманию, что всё гораздо серьёзнее и что это очень важная часть нашего архитектурного наследия.
Первая лекция «Особенности национального капрома» состоялась в ноябре 2019 года. В 2020-м тезисы вошли в сборник Мессмахеровских чтений — первая научная публикация по теме; затем были экскурсии, подкаст, премия «Собака.ру» в Петербурге, большой «капром-тур» по городам Поволжья. В 2025 году в издательстве TATLIN вышла книга «Круги капрома» — первое полное исследование, которое авторы сознательно делали несерьёзным.
Знаком того, что название явления закрепилось, Малышев считает момент, когда термин начали использовать всерьёз без их участия: о капроме написали статью в «Википедии» (её, впрочем, до сих пор предлагают удалить как «маргинальную теорию»), а исследователь городской культуры из Тюмени Фёдор Корандей выпустил статью в журнале «Социологическое обозрение». В середине 2020-х капромом заинтересовалось и государство, занявшееся поиском «правильного» национального стиля, — и архитектуру 1990-х в этих разработках выделили в отдельный период.
— Дело же не просто в термине: капиталистическую архитектуру можно по-разному называть, — подчеркнул Даниил Веретенников. — Капром — это целая система понятий, определённая оптика, взгляд на то, что мы называем постсоветской архитектурой.
Почему именно романтизм
Отдельная линия спора — сам термин. На прошлой встрече одна из зрительниц горячо упрекала авторов в том, что они «испортили» слово «романтизм». Веретенников объяснил логику выбора. Когда он ещё учился в аспирантуре и занимался этой архитектурой, ему нужно было определение, которое не звучало бы как ругательство: рамка постмодернизма на постсоветскую застройку натягивалась плохо, а брать её предметом научного исследования считалось моветоном.
Романтизм, по Веретенникову, в истории русской культуры возвращается периодически. Первый — на рубеже XVIII–XIX веков — как усталость от единственно верного, государственно одобряемого классицизма: вместо обязательных колонн стало можно строить в готике, романском или псевдорусском стиле — в том, что ближе сердцу. Второй случился веком позже, уже внутри эпохи модерна: в Европе он известен как национальный романтизм (югендстиль, финский вариант), а в России как неорусский стиль — романтизация древней, домонгольской архитектуры. Ещё через сто лет, в конце XX века, похожее явление произошло снова.
— Мне показалось продуктивным предложить то же самое понятие, чтобы узнать больше про это новое явление, которое пока ещё никем не было осмыслено, — пояснил он. — Надеюсь, это была самая душная реплика из всех, что мы сегодня произнесём.
Малышев добавил второй, «семантический» слой. Термин удачно рифмуется с «капиталистическим реализмом» Марка Фишера, но у капрома акцент иной — на игре романтизации: «То, как у нас понимался капитализм в те годы, — насколько в нём виделась освободительная сила, какой-то задор, ощущение, что вот мы сейчас заживём. Именно это, мне кажется, термин и схватывает — волшебную, немного магическую веру в капитализм».
Эпоха, а не стиль
Главный пункт, на котором авторы упираются годами, — отказ называть капром стилем. Для них это прежде всего эпоха и способ смотреть на неё. Внутри этой эпохи стилей было много, как и в прежних романтизмах: кто-то работал с почти чистым классицизмом, кто-то с «лютым американским постмодерном».
Ключевая черта эпохи, по Веретенникову, — децентрализация. В советское время существовал единый модернистский метод; в 2010-е государство и монополизация рынка снова сделали архитектуру одинаковой во всех регионах. А в 1990-е она была по-настоящему своеобразной — в каждом регионе своя. Отсюда и мечта авторов: чтобы в каждом регионе появился собственный исследователь, который назовёт, разложит по папкам и опишет местный капром. Этот процесс, по их словам, уже запустился.
— Когда ты опускаешься на уровень регионов, понимаешь, что все наши десять принципов перестают работать — в каждом регионе было что-то особенное, — рассказал Веретенников. Регионализм можно членить и дальше: накануне спикеры гуляли по Уралмашу и, по их словам, вполне можно выделить особую уралмашевскую форму капиталистического романтизма.
Чуть более узкую логику предложил сам же Веретенников: делить не по оси «хорошая/плохая архитектура», а по оси «нормативное/ненормативное». По его наблюдению, екатеринбургские архитекторы держались классического академического образования, заложенного модернистской школой, и почти не позволяли себе десакрализовать архитектуру — делать её подчёркнуто некрасивой, как это происходило в Москве и Петербурге, где зодчие начитались переводных американских и японских книг. Исключения есть — например, реконструкция Театра кукол с сознательной постмодернистской иронией.
Капром без иронии
Отдельно говорили о самой выставке «Романтизм жив!». Больше всего на участников произвёл впечатление не столько отбор объектов, сколько то, как они поданы: выровненные вертикали, цветокоррекция, сведённый баланс света — фотографии уровня хорошего архитектурного каталога.
По мнению Гавриила Малышева, видно, что кураторы не хотели посмеяться над этой эпохой, а действительно преподали её как нормальность, как часть культурного наследия города. Это разговор о капроме без тени иронии. Контраст между конвенциональной красотой фотографий и неконвенциональной красотой архитектуры впечатлил больше всего.
Выставка, по признанию Малышева, изменила его отношение к местной архитектуре. Накануне, гуляя по Уралмашу, он позволил себе пошутить, что Екатеринбургу «не повезло» с капромом — ярких, броских построек здесь будто бы меньше, чем в Тюмени или Казани. После выставки он взял слова обратно.
— Нет, всё-таки в Екатеринбурге есть вполне солидный капром, который не стыдно смотрится на общероссийском фоне, — признал он. — Возможно, их концентрация здесь настолько высока, что они превращаются в фон и ты их не замечаешь, — а выставка сделала их видимыми.
Самым острым стал спор о границах понятия. Можно ли относить к капрому «малую архитектуру» — ларьки, остановки, стеклянные павильоны? Веретенников предупредил, что появление таких объектов работает скорее против исследовательской программы: для многих капром и так уже стал синонимом «уродской» архитектуры, хотя речь шла о большой профессиональной работе. Елизарьева возразила: ларьки и киоски 1990-х часто проектировали профессиональные архитекторы, а значит, их можно относить к капрому. Она напомнила о книге Дарьи Парамоновой «Грибы, мутанты и другие: архитектура эры Лужкова», где торговые точки описаны как «грибы», которые прорастают из пешеходного потока и постепенно превращаются в торговые центры.
— Вернакуляр существует параллельно любой эпохе. Это архитектура без архитектора, — настаивал Веретенников. — Если за объектом стоял профессиональный архитектор, это капром, и ему место на выставке. Если нет — это просто всегда существующее параллельное явление.
Ельцин Центр и пост-капром
Разговор о будущем спикеры привязали к зданию, в котором находились. Ельцин Центр, по мнению Малышева, — яркий продукт уже послекапромовской эпохи. Его автор, архитектор Борис Бернаскони, — убеждённый противник капрома: вместо делового центра он создал белоснежный куб с фальшстенками и перфорированным фасадом. Спикеры напомнили и о другом его жесте — спекулятивном проекте 2007 года, где церетелевского Петра I предлагалось упрятать в небоскрёб-саркофаг, «чтобы только его видно не было».
Что идёт на смену капрому, участники пока договориться не смогли — и это, по их словам, лучшее доказательство того, что эпоха ещё не завершилась. В ходу несколько рабочих названий: неомодернизм, метамодернизм и «капут» — капиталистический утилитаризм. Последнее Малышеву ближе: архитектура стала менее романтичной и более утилитарной.
Главное отличие новой эпохи от капрома, по Веретенникову, — масштаб. Если капром работал на уровне контекста и ближайших зданий, то теперь происходит рецентрализация: рынок монополизируют крупные корпорации, застройка идёт целыми кварталами. Спикеры честно признали, что и сами, как проектировщики, стали агентами этого неомодернизма — и одновременно чувствуют от него усталость.
Незавершённый проект
Из зала авторов не раз пытались заставить признать капром стилем и назвать его чёткие критерии. Веретенников ответил, что единственный строгий критерий — хронологический: это эпоха примерно с 1991 по 2008 год, хотя отдельные проекты, задуманные раньше или реализованные позже, тоже попадают в её орбиту. Второй критерий авторы назвали честно: в книгу вошло то, что было интересно им самим.
На вопрос, чем капром отличается от постмодернизма, спикеры дали двойной ответ. Веретенников указал, что западный постмодернизм был рыночным явлением частного заказа, а в СССР производство архитектуры оставалось исключительно государственным, так что мода на постмодернизм переносилась к нам «как карго» — похожая форма при другом содержании.
Гавриил Малышев добавил идеологический аргумент. «Западный постмодернизм принципиально антиидеологичен — это про отказ от истины, про радикальную иронию. А постсоветские архитекторы строили «на серьёзных щах»: там была конкретная идеологическая программа производства России как новой страны Запада и одновременно попытка реваншизма. В этом смысле капром я иногда называю псевдопостмодернизмом — он работает с формами постмодерна, но на деле оказывается глубоко ценностной архитектурой», — сказал эксперт.
В итоге авторы предложили относиться к капрому не как к жёсткой рамке, а как к оптике и способу рассказать о собственном прошлом. Современная гуманитарная наука, по словам Веретенникова, всё больше отказывается от дискретности и чётких критериев: края любого явления всегда размыты — и это прекрасно, потому что именно о них и есть повод спорить.
— Если мы возьмём капиталистический романтизм как очки, наденем их и посмотрим через них на какое-нибудь здание 2026 года, — предложил Веретенников, — возможно, это даст нам что-то разглядеть. А может, наоборот, мы увидим, что ничего общего нет. Это всего лишь нарратив, всего лишь способ производить знание об истории нашей архитектуры.
Выставка «Романтизм жив! Архитектура Екатеринбурга в эпоху между и внутри кризисов» работает в Арт-галерее Ельцин Центра до начала января.
