Дневники эвакуированных из блокадного Ленинграда — редкий и мощный источник. Как описывалось страшное путешествие на «Большую землю»? Как люди обживались на новом месте? Что чувствовали, чего стеснялись, о чём мечтали? Эти личные свидетельства — ключ к военной повседневности и зеркало современных тем: беженство, адаптация, утрата.
23 ноября в Ельцин Центре В Екатеринбурге состоялась лекция в рамках совместного цикла с центром «Прожито» Европейского университета в Санкт-Петербурге «Память на полях: советский человек в документах и дневниках». Исследователи Анастасия Павловская и Алексей Павловский рассказали о дневниках людей, покинувших осаждённый город, и о связи Ленинграда со Свердловском в годы войны.
Проект «Прожито» и блокадные дневники
Центр «Прожито» существует с 2015 года и занимается сбором и публикацией дневников на русском языке. На сегодняшний день в корпусе опубликовано более 10 тысяч текстов, охватывающих два века существования дневниковой традиции. Среди них — более 630 блокадных дневников, написанных в осаждённом городе менее чем за три года. Это поразительная пропорция, свидетельствующая об особом значении блокады в культурной памяти.
Результатом многолетнего изучения блокадных дневников стала книжная серия «Библиотека "Прожито". Блокада». Первый том был посвящён феномену блокадного дневника и включал тексты самых разных ленинградцев — от партийных работников до школьниц. Второй том — дневникам эвакуированных. Третий, вышедший в сентябре этого года, исследует женский опыт блокады.
Эвакуация — продолжение страданий
В общественном сознании эвакуация часто воспринимается как спасение, как счастливый финал блокадного кошмара. Дневники показывают иную картину: для почти двух миллионов эвакуированных это было продолжением тяжелейших испытаний.
— Представьте себе, что вы находитесь в осаждённом городе. Вас постоянно бомбят, обстреливают. Ваши соседи умирают от голода. И вы решаете покинуть родной город, бросить имущество, бросить некоторых родных. Вы отправляетесь в путешествие, которое точно не будет безопасным, и оказываетесь в местах, где вам ничто не знакомо, — описывает Алексей Павловский типичную ситуацию эвакуированного.
Из Ленинграда удалось вывезти почти 1,8 миллиона человек. Однако дневников эвакуированных до нас дошло лишь около сорока, — рассказал исследователь. — Их редкость объясняется тем, что на протяжении десятилетий эта тема оставалась на периферии общественного внимания.
Четыре волны эвакуации
Эвакуация из Ленинграда проходила в несколько этапов, и каждый имел свои особенности. Первая волна началась летом 1941 года — вывозили заводы, специалистов, детей. Однако именно тогда произошло событие, подорвавшее доверие к эвакуации: эшелоны с детьми направили навстречу наступающим немецким войскам. Лычковская трагедия 18 июля 1941 года, когда немцы разбомбили поезд с эвакуируемыми детьми, стала страшным символом этих ошибок.
Вторая волна — сентябрь-декабрь 1941 года, воздушным и водным путём. Третья, самая известная, связана с Дорогой жизни: по льду Ладожского озера было переправлено свыше полумиллиона человек. Четвертая волна пришлась на лето 1942 года — именно тогда была эвакуирована Таня Савичева, чей дневник стал одним из главных символов блокады. Она погибла уже в эвакуации от последствий голода и туберкулёза.
Ленинград и Свердловск: города-побратимы
Лекторы особо подчеркнули связь между Ленинградом и Свердловском. В 1942 году в Свердловскую область было эвакуировано 70 тысяч ленинградцев из общего числа 376 тысяч эвакуированных со всей страны.
«Скопилось 10 эшелонов, вынесли 114 полутрупов, положили на снег, девать их некуда», — писал глава свердловского эвакопункта 22 февраля 1942 года. Он описывал, как свердловчане спасали прибывших ленинградцев, страдающих дистрофией: «Мы питали их всем вплоть до вина, шоколада и мандаринов».
Эвакуация имела несколько важных последствий для Свердловска. Во-первых, спасение ленинградских детей и лечение блокадников. Во-вторых, создание военной техники: на Уралмаше под руководством инженеров с Кировского завода производились самоходные установки СУ-122, СУ-85 и СУ-100, которые участвовали в прорыве блокады и штурме Берлина. В-третьих, в Свердловске были сохранены сокровища Эрмитажа — более миллиона экспонатов, включая «Возвращение блудного сына» Рембрандта.
Раздвоенность памяти
Эвакуированные ленинградцы жили в постоянном ощущении раздвоенности между двумя городами. Историк Борис Рудич, проведший большую часть войны в Свердловске, оставил выразительное описание прогулки по набережной Верх-Исетского пруда:
«Эту набережную нельзя сравнивать с Невскими, нельзя сравнивать греческий мрамор статуй с железобетонными статуями верх-исетской набережной, но последняя — очень уютный уголок Свердловска... Я шёл и думал о войне. Та тишина и тот покой, который нависли над городом, были обманчивы».
Эвакуированные постоянно вспоминали тех, кого оставили в блокадном городе, и это порождало острое чувство вины. Сотрудники Эрмитажа, спасшие коллекцию, всю жизнь несли на себе «вину выжившего»: они вернулись — а многие их коллеги погибли в подвалах музея.
Стигма эвакуации
История эвакуированных долгое время оставалась за скобками официальной памяти о блокаде. Она плохо вписывалась в героический нарратив: это история не подвига, а выживания. Многие оставшиеся в городе ленинградцы относились к уехавшим с презрением — как к тем, кто «бросил» родной город.
«Я несу, я увожу с собой свой позор и своё поражение», — записала в дневнике поэтесса и геолог Мария Воскресенская, покидая блокадный Ленинград.
Академик Дмитрий Лихачёв описывал «иерархию голода»: оставшиеся смотрели на уезжающих с горечью — у вас есть возможность уехать, а у нас нет. Это отношение сохранялось в сообществе блокадников на протяжении десятилетий.
Стратегии выживания
Лекторы предложили формулу для понимания дневников эвакуированных: они начинаются как травелог — описание опасного путешествия, а заканчиваются как мемуары, когда автор осмысляет пережитое. Между этими полюсами — дневники выживания, самоконтроля, исповеди.
Путь в эвакуацию мог занимать недели вместо дней. Борис Куликов, у которого в мирное время дорога до Тамбова заняла бы двое-трое суток, добирался три недели. На станциях эвакуированных встречали спекулянты, пытавшиеся продать хлеб по бешеным ценам — зная, что эти люди готовы отдать последнее.
«Так действительно можно променяться до ниточки», — записала Людмила Морозова-Саблина, описывая обмен вещей на продукты в эвакуации.
На новом месте горожанам приходилось становиться крестьянами. Интеллигентная Сусанна Мещеряк-Булгакова записала в дневнике: «Сегодня решила пойти где-нибудь украсть картофеля. Оказывается, уже другие так давно делают. Я хочу есть, мои мальчики тоже хотят есть».
Что помогало выжить
Для выживания в условиях гуманитарной катастрофы необходимы «хлеб и смысл» — ресурсы и причина жить. Дневники показывают разные стратегии поиска смысла: забота о детях, религиозные практики, чтение, общение, даже уход за домашними животными.
Любопытно, что, оказавшись в сельской местности, некоторые авторы-атеисты обращались к религии. Валентина Баранова, чей блокадный дневник не содержит ни одного упоминания Бога, в эвакуации начинает посещать церковь и размышлять о христианских ценностях.
Слово «мечта» — одно из самых частых в дневниках эвакуированных. Люди мечтали о возвращении домой, о мирной жизни, о воссоединении с близкими. Для женщин, потерявших в блокаду здоровье, это была ещё и мечта о возвращении женственности.
«Мне 31 год. Я много пережила, я некрасива, у меня нет зубов. Но я снова мечтаю, я снова жду любви, ласки, я жду дружбы с хорошим человеком. Пусть ничего не получится, но кто отнимет у меня мои мечты?» — писала Сусанна Мещеряк-Булгакова в апреле 1943 года.
Эпоха постпамяти
Сегодня мы живём в эпоху постпамяти: основные носители блокадной памяти — внуки и правнуки, никогда не переживавшие этих событий. Они вспоминают по другим причинам, чем свидетели: чтобы удовлетворить потребность в преемственности, понять, чьими потомками они являются.
Цифровая революция меняет ландшафт памяти. Проект «Прожито» делает дневники доступными для всех. Появляются базы данных об эвакуированных. Блокада перестаёт быть только петербургской темой: по всей России проводятся памятные акции, люди пытаются приобщиться к этой памяти, пусть даже через символические жесты.
Лекция завершилась совместным чтением фрагментов дневников. Голоса эвакуированных прозвучали в Екатеринбурге — городе, который восемьдесят лет назад принимал ленинградцев. Эта связь двух городов, рождённая в войне, продолжает жить в архивных документах, в семейных историях, в культурной памяти.
