Музыка Валерия Гаврилина при кажущейся простоте скрывает бездну боли, одиночества и невозможности высказаться. Творчеству этого композитора была посвящена очередная лекция цикла «Место для музыки», которая состоялась в кинозале Ельцин Центра в Екатеринбурге 29 января. Лектор Богдан Королёк провёл слушателей через два часа гаврилинских свадеб, перезвонов и прощаний — и показал, почему эта музыка до сих пор не отпускает.
«Корни его искусства глубоко уходят в родную землю», — так сказал о Валерии Гаврилине режиссёр Василий Шукшин. Народность, простота, прямота, совсем не радикальная манера письма в радикальном ХХ веке — это вводит слушателей в замешательство. Всё, что поётся и играется на гаврилинской музыкальной сцене, обманчиво. То слова превратились в набор «тра-ля-ля» и «ути-тюти-тю», то «гармонь развалилась» и музыка вдруг закончилась. Если «весело на душе» — веселье обязательно обернется гримасой. Если «до свиданья», это будет звучать как «прощайте». И на свадьбах, которые постоянно играют в сочинениях Гаврилина, — горько. Нельзя не высказать то, что на душе, но высказать почти невозможно.
Богдан Королёк — соавтор концертного цикла «Прекрасная музыка» в Ельцин Центре, помощник худрука балета и редактор «Урал Оперы», балетный сценарист, эссеист. Цикл «Место для музыки» он ведёт с 2023 года: каждый выпуск посвящён одному автору, жанру или музыкальному явлению. Четвёртый сезон лекций рассказывает об авторах-аутсайдерах — тех, кто оказался на обочине истории или свернул туда сам.
Сирота с Вологодчины
Лекция пришлась на 29 января — следующий день после годовщины смерти Гаврилина, скончавшегося 28 января 1999 года в Санкт-Петербурге. Ему было 59 лет.
Будущий композитор родился 17 августа 1939 года в Вологде. Отец погиб на Великой Отечественной, мать работала директором детского дома в соседней деревне, но вскоре попала под каток сталинских репрессий — на одиннадцать лет угодила в лагерь. Мальчик рос фактически сиротой.
«По удивительному везению в детском доме оказался один из старших педагогов Ленинградской консерватории. Прослушав мальчика, обнаружил в нём недюжинный музыкальный талант и пригласил учиться в Ленинград», — рассказывает Королёк.
В школе-десятилетке при консерватории Гаврилин влюбился в одного из своих педагогов — Наталию, которая была старше на десять лет. Она стала его женой и намного пережила композитора, уйдя из жизни лишь в 2024 году. Консерваторию Гаврилин окончил по двум специальностям — как композитор и как музыковед-фольклорист.
«Весело на душе»: обманчивая простота
Первым крупным произведением, которое лектор дал послушать, стал начальный номер «Перезвонов» — хоровой симфонии, написанной по прочтении Василия Шукшина. Это самое масштабное сочинение Гаврилина, принёсшее ему Государственную премию СССР в 1985 году. Номер назывался «Весело на душе» — и в нём, по словам лектора, «весь Гаврилин, как в брикете».
«Одно слово зацикливается и начинает заматываться, как заклинание, как аффирмация. Весело на душе, весело на душе. Да не весело. Вообще ничего не весело», — прокомментировал Богдан Королёк. На противодействии текста и музыки, по его мнению, замешан весь Гаврилин: слова сигнализируют одно, а музыка говорит о совершенно другом. По силе воздействия лектор сравнил этот номер с начальным хором Carmina Burana Карла Орфа.
«Русская тетрадь» и холод как экзистенция
Ранний вокальный цикл «Русская тетрадь» принёс Гаврилину первое признание: в 1967 году за него была присуждена Государственная премия РСФСР имени Глинки. Композитору было немногим больше двадцати. Лектор предложил вслушаться в центральную часть цикла под названием «Зима» — и сразу предупредил: это не про снег.
«Гимн вдруг смахивает с себя аккомпанемент, остаётся в полной тишине. А потом одно слово — «холодно мне, холодно мне» — заматывается как заклинание. Романс превращается просто в плач, если не сказать в вой», — описывал Богдан Королёк. Холод у Гаврилина — не метеорологический, а экзистенциальный, как в «Зимнем пути» Франца Шуберта. Невозможность прожить жизнь так, как хочется. Невозможность любить. Из восьми частей цикла две называются «Страдальная» и ещё одна — «Страдание».
Критик Дмитрий Ренанский, чей текст о Гаврилине лектор назвал лучшим из написанного о композиторе, сформулировал это так: «У Гаврилина не было даже далёкой возлюбленной. Его лирический герой приговорён любить того, кого здесь нет. Томление беспредметно и оттого ещё более мучительно». Выход один — «с бутылкой слёзы разделить пополам», как поётся в финале «Перезвонов».
Свой среди чужих
Критик Борис Филановский когда-то писал в «Коммерсанте», что Гаврилин «стремился быть только лириком, без всякого гротеска», и что его можно понимать как человека, желавшего «расовой чистоты» для своей музыки. Лектор напомнил: первые же слова Гаврилина в документальном фильме последнего года жизни — «между прочим, я чисто русский». При этом, подчеркнул Королёк, Гаврилин оказался «своим среди чужих и чужим среди своих». Для серьёзной академической музыки — простоват, а для эстрады — слишком глубок. Песни звучали на телевидении и в концертных залах, но маска «народной иконы», деревенского певца при официальных наградах, в какой-то момент начала его музыке мешать. Композитор Юрий Красавин, герой следующего выпуска «Места для музыки», утверждал, что из советской послевоенной музыки «выжили» для слушателя только Альфред Шнитке, Дмитрий Шостакович и Валерий Гаврилин.
Политика аполитичного
Одна из главных мыслей вечера — о политическом измерении гаврилинской музыки. «Музыка никогда не оторвана от своего времени и от того воздуха, в котором она написана. Лучшая музыка этот воздух каким-то удивительным образом преобразует в кристаллы, а не просто его отпечатывает, как на моментальном фотоснимке», — настаивал лектор.
Годы расцвета Валерия Гаврилина пришлись на «самые душные годы» истории прошлого столетия — 1970–80-е. Ренанский писал: «Поводов для веселья мало, но ему нужно маршировать в ногу с народными массами и попросту быть как все». По мнению Богдана Королька, музыка Гаврилина — «конечно, тоже политическая музыка», как бы дико это ни прозвучало. Гаврилин «фактически воплотил рецепт другого композитора, внутреннего узника» — Чайковского, который советовал: «Веселись чужим весельем».
Тексты-обманки
Валерий Гаврилин сознательно обходил стороной больших поэтов. Вместо Сергея Есенина и Владимира Маяковского, с которыми работал Георгий Свиридов, он искал «чего-то корявого, намеренно неправильного» — или писал тексты сам. Его постоянными соавторами были поэты «неброские» — Виктор Максимов, с которым он написал немало песен, и Альбина Шульгина, в соавторстве с которой появились «Военные письма» и «Вечерок».
Часто слова у Гаврилина превращались в набор междометий: «тири-ри», «ути-тю-титю», «мур-мур-мур-мурли». «Билиберду обычно несут тогда, когда требуется психологическая защита», — цитировал лектор Дмитрия Ренанского. Это было бегство от официального языка 1970-х, который год от года терял смысл. Гаврилин однажды предупредил: «Если в следующий раз буду давать интервью, я буду отвечать на вопросы типа мур-мур-мур-мурли и зум-зум-зум-зум-жук».
«Скоморохи» и «Царское убиение»
Впрочем, Гаврилин был способен и на открытый гротеск. Оратория-действо «Скоморохи», написанная в нескольких редакциях на основе музыки к спектаклю по пьесе ленинградского драматурга Вадима Коростылёва, устроена как галерея портретов русских композиторов — от Модеста Мусоргского до Дмитрия Шостаковича. Солировал Эдуард Хиль — тот самый, который в 2010-е годы обрёл третью молодость как «мистер Трололо».
Предпоследний номер «Скоморохов» назывался «Про царское убиение». «Где ещё это послушать, как не в Екатеринбурге?» — заметил лектор. Антимонархический лубок переворачивался и начинал бить напрямую по заказчику в лице государства. Спектакль, из которого выросла оратория, был снят с репертуара после трёх представлений.
«Анюта» и музыка-оборотень
Самое известное произведение Гаврилина — балет «Анюта» по мотивам «Анны на шее» Антона Чехова, впервые показанный на телевидении в 1982 году, — строго говоря, представляет собой компиляцию ранее написанного. Режиссёр Александр Белинский просто отправил кассеты с записями различных сочинений Гаврилина хореографу Владимиру Васильеву. Поначалу композитор отказался, заявив, что «балетным нужна тупая музыка», но на съёмочной площадке «Ленфильма» всё же растаял. Специально для балета он сочинил лишь одну новую вещь — вальс, вошедший в историю как «Вальс Анюты».
Самое поразительное, по мнению лектора, — как одна и та же музыка в разных контекстах звучала совершенно по-разному. Гитарный романс из «Анюты» органично ложился на чеховский сюжет, но тот же материал в вокальном цикле «Вечерок» обнаруживал совершенно другое дно: текст распадался на «до свидания» и «тра-ля-ля», а потом обрушивался в бессловесный плач. «Не менялось ни ноты, менялась инструментовка, менялся контекст» — и музыка являла свою «оборотническую сущность».
Отдельная интрига — оркестровка «Анюты». К ней прикладывал руку молодой ленинградский композитор Леонид Десятников, но, по одним данным, Гаврилин его версию отверг, по другим — запись сорвалась из-за саботажа оркестра. В итоге «Анюта» идёт более чем в десяти театрах — случай беспрецедентный для авторского балета. Лектор предположил, что секрет её популярности — в человечности: «В балете давно нет людей. Красота, традиции, пачки, пуанты. А в «Анюте» — люди».
Город спит
Вологжанин Гаврилин прожил почти всю жизнь в Ленинграде-Петербурге, сменив не менее восьми адресов, и там же похоронен — на Литераторских мостках Волковского кладбища. Последние годы провёл в квартире на Крюковом канале, откуда виднелась колокольня Никольского Морского собора, а где-то за ней — Мариинский театр, в котором его музыку стали играть лишь недавно.
Завершая вечер, Богдан Королёк включил хор «Город спит» на стихи Альбины Шульгиной — песню, которую когда-то пела Людмила Сенчина. «Когда возвращаюсь домой в Петербург, особенно летом, мне периодически в белые ночи откуда-то из дальних переулков этот хор слышится», — признался лектор.
Петербургской тишиной — белой, бессонной, гаврилинской — завершился шестнадцатый выпуск «Места для музыки». Следующий, семнадцатый, состоится 19 марта и будет посвящён музыке композитора Юрия Красавина.
