В Ельцин Центре в Екатеринбурге 30 мая открылась выставка «Полочное кино. Запрещённые советские фильмы», на которой представлены 24 киноленты, чья судьба наглядно отражает советскую систему цензуры. С помощью архивных документов посетители смогут изучить механизмы запретов и проследить, как в эпоху перестройки этот цензурный барьер был разрушен.
На выставке, которая расположилась в фойе кинозала Ельцин Центра, представлены материалы из Российского государственного архива новейшей истории, Российского государственного архива литературы и искусства, а также других хранилищ и фондов. Акты приёмочных комиссий, письма режиссёров в ЦК, заключения художественных советов — документы, многие из которых впервые стали доступны широкой публике.
— 13 мая 2026 года исполнилось 40 лет со дня открытия легендарного V съезда кинематографистов, решения которого полностью изменили судьбу советского кино, — отметила руководитель Арт-галереи Ельцин Центра Светлана Усольцева на открытии выставки. — К юбилею этого поворотного момента в истории не только искусства, но и нашей страны мы решили подготовить экспозицию, исследующую феномен «полочного» кино.
Материалы выставки наглядно демонстрируют рутину запрета в советское время. Так, в экспозиции можно увидеть требования Госкино к Глебу Панфилову вырезать слово «ненависть» и переснять финал картины «Тема» или претензии чиновников к знаменитой сцене встречи героя с тенью отца в фильме Марлена Хуциева «Застава Ильича». Найти ответ на вопрос, почему фильм «8½» Федерико Феллини, получивший главный приз Московского кинофестиваля, остался недоступным советскому зрителю на четверть века.
— Мы приглашаем каждого посетителя вместе исследовать феномен «полочного» кино, — подчеркнула куратор выставки Полина Морозова. — У этого явления нет одного исчерпывающего определения, и для нас «полочные» фильмы — это прежде всего наглядный пример, отправная точка для большого разговора о том, как была устроена и как функционировала система советских запретов, как она была в итоге разрушена и как свобода творчества стала одной из главных ценностей эпохи перестройки.
Независимый исследователь советского телевидения, выпускница аспирантуры ЕУСПб (Европейский университет в Санкт-Петербурге) Полина Морозова пояснила, что для посетителей выставки подготовлены и размещены на полках на стене фойе кинозала Ельцин Центра специальные архивные папки — по одной на каждый фильм, который так или иначе относится к категории «полочный». Внутри папки находятся карточка картины и исторические источники. Изучая эти материалы, можно самостоятельно сформировать представление о феномене «полочного» кино и понять, почему те или иные картины оказывались под запретом. Уже после личного знакомства с документами есть возможность воспользоваться подсказками-расшифровками, которые подготовили организаторы.
Ещё один сценарий осмотра выставки — начать с противоположной стены, где расположен таймлайн, который поможет погрузиться в контекст эпохи и найти ответ на вопрос, почему в Советском Союзе кино становилось запретным и как феномен «полочного» кино вообще стал возможен.
Уникальные документы, многие из которых на выставке в Ельцин Центре можно увидеть в открытом доступе впервые, были специально отобраны историком, научным сотрудником факультета истории ЕУСПб, участником проекта «Кинофикация» Арсением Моисеенко.
— В экспозиции мы можем наблюдать примеры довольно известных «полочных» картин, но есть, как мне кажется, и открытия. Одно из них — документальный фильм Бориса Кустова «Тайное голосование», снятый на Свердловской киностудии в 1988 году. Эта столкнувшаяся с локальной цензурой лента рассказывает о местных выборах в эпоху перестройки, — отметил Моисеенко. — Поэтому, я надеюсь, выставка может существенно расширить наше представление о советской системе запретов. Любому будет не трудно прийти к простому выводу, что всё не так уж однозначно.
Раздел «Поздний сталинизм» открывает хронологию выставки и показывает реперную точку советской «полки» — когда судьба фильма решается одним человеком, а его постановление 1946 года становится не только запретом, но и образцом для будущих десятилетий идеологической работы с кинематографом. Именно так решилась судьба фильмов «Большая жизнь» Леонида Лукова и второй серии «Ивана Грозного» Сергея Эйзенштейна.
Затем оттепель и последующая смена «погоды», после которой советская цензура вступает в свою наиболее устойчивую и продолжительную фазу. В этот период кладутся «на полку» друг за другом: «Скверный анекдот» Александра Алова и Владимира Наумова, «Комиссар» Александра Аскольдова, «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» Андрея Кончаловского, «Интервенция» Геннадия Полоки.
К началу 1970-х советская цензурная система достигает зрелости. В опале — «Проверка на дорогах» Алексея Германа и «Долгие проводы» Киры Муратовой. Затем в годы застоя цензура превращается в саморегулирующуюся систему, работающую автоматически, по внутренним правилам, без потребности во внешних импульсах. Ещё один важный эпизод — атака на ленинградское кино, предпринятая в 1982 года. Судьбы картин уже определяются не только Москвой, но и местным партийным аппаратом, и под каток попадает фильм «Мой друг Иван Лапшин» Алексея Германа.
Завершающий раздел — «Перестройка, гласность и метаморфозы эпохи перемен». С одной стороны, в годы перестройки происходит главная реабилитационная волна: на экранах появляются почти все «полочные» фильмы. С другой — в эту же эпоху продолжают работать прежние запретительные практики. Документальный фильм Бориса Кустова «Тайное голосование» блокируют городские власти; «Порог» Роллана Сергиенко о Чернобыле задерживают Минатомэнерго и Минздрав; прокат «ЧП районного масштаба» Сергея Снежкина ограничивают локальные инстанции в разных частях СССР.
Выставка «Полочное» кино. Запрещённые советские фильмы» будет работать в Ельцин Центре в Екатеринбурге до 23 августа, вход свободный. Специально к ней подготовлена большая публичная программа, которая включает в себя лекции, мастер-класс и большой цикл кинопоказов, позволяющий увидеть «полочное» кино на большом экране.
Перед открытием выставки Полина Морозова и Арсений Моисеенко посетили Музей Бориса Ельцина, а затем поделились своими впечатлениями и рассказали о работе над выставкой и её публичной программе.
— Как вам музей?
Полина: У меня остались очень приятные впечатления. Некоторые экспозиции устаревают буквально за пару лет, потому что тренды в музейном проектировании меняются почти ежегодно, но Музей Бориса Ельцина, отметивший свой десятилетний юбилей, к таким совершенно точно не относится. Его основная экспозиция до сих пор выглядит актуальной: здесь чувствуются сильная драматургия и чёткий сюжет, а многие решения сделаны настолько оригинально, что их хочется взять на вооружение.
Арсений: Во-первых, конечно, восхищает инфраструктурное воплощение и масштаб всего того, что мы увидели. Это очень здорово и классно. А поскольку я сам работаю с документами, с письмами и дневниками, то всегда испытываю восторг от чтения в музейных экспозициях писем граждан, обращённых, например, к политикам. Но хочу сказать, что любая экспозиция, любое музейное пространство — это чья-то интерпретация прошлого. И здесь мы видим акцент на одних вещах и отсутствие внимания к другим. Это большая проблема любого публичного исторического нарратива, и что с этим делать, я не знаю.
— Какой у вас сложился образ 90-х? Он совпадает с тем, что вы увидели в музее?
Полина: Мне кажется, что есть какой-то флёр этого десятилетия, который сказался в тот период, когда я взрослела. И у меня было стойкое ощущение какого-то предвосхищения того, что сейчас всё будет по-другому. Это эпоха каких-то действительно перемен, эпоха ожиданий чего-то совершенно нового — того, чего ещё не было. Может быть, это связано с тем, что я достаточно сильно была погружена в изучение советского периода, и у меня есть какое-то своё понимание, видение советского проекта и истории XX столетия нашей страны. И вот это ожидание того, что сейчас что-то поменяется, предвосхищение того, что как прежде уже не будет, оно как-то хорошо считывается в музее.
Арсений: Мы помним о 90-х как о времени, в котором жили наши родители, близкие или люди, которых мы исследуем. Я был ещё совсем маленьким, и у меня каких-то таких личных переживаний и эмоций не сложилось. Однако недавно на работе мы с коллегами обсуждали новогодние обращения президентов. Я вспомнил, как четырёхлетним ребёнком смотрел речь Бориса Ельцина. Слов я тогда не понял, но отлично запомнил детское ощущение тоски и грусти. Когда я пересмотрел это обращение уже взрослым, это вызвало у меня сильную самоиронию. Люблю эту историю: она доказывает, что наши воспоминания о прошлом субъективны, рождаются в моменте и ни от чего не зависят.
— Расскажите о выставке и тех смыслах, которая несёт эта экспозиция и подготовленная к ней публичная программа.
Полина: Как автор идеи, я ставила перед собой две задачи. Первая — просветительская: рассказать о «полочном» кино понятным языком. Мне кажется, многие знают, что в СССР существовали запрещённые фильмы, но сам термин известен далеко не всем. Вторая задача — исследовательская. Мне хотелось показать зрителям «кухню» киноархивиста, дать им возможность прикоснуться к подлинным, не переработанным источникам. Наша выставка не предлагает готовых ответов и не навязывает жёстких рамок. Мы оставляем посетителю полную свободу, чтобы он сам сформировал своё представление об этой эпохе. Поэтому экспозиция будет интересна абсолютно всем, кто увлекается кинематографом и историей нашей страны.
Арсений: История «полки» — это прежде всего история запретов, но мы хотели показать, что цензура в СССР была разной и со временем неизбежно обрастала мифами. Возьмём фильм Киры Муратовой «Долгие проводы». В интернете вы прочитаете, что картину запретили. На деле же в 1971 году она вышла на экраны, пусть и небольшим тиражом. Но в перестройку вокруг фильма и фигуры режиссёра сложился устойчивый миф о тотальном запрете. С другой стороны, есть документальная лента «Тайное голосование» Свердловской киностудии, снятая в 1988 году. Казалось бы — эпоха гласности, говорить можно всё. Но выясняется, что даже тогда существовали скрытые формы контроля. Нам было важно подсветить этот контраст и доказать, что история советской цензуры не была линейной — она очень эклектична и неоднородна.
— Какую роль в судьбе картин играл личный вкус высшего руководства Госкино, всегда ли чиновники следовали официальным цензурным циркулярам?
Арсений: Однозначно ответить на этот вопрос сложно — это большая исследовательская тема. Начнём с того, что феномен цензуры сформировался задолго до эпохи застоя: система запретов в советском кино существовала всегда. Даже прогрессивная хрущёвская оттепель породила «полку» в её стереотипном понимании — взять хотя бы кейс «Заставы Ильича», который закрепил основные цензурные практики. Если говорить о том, чего в запретах было больше — идеологии или чиновничьей вкусовщины, я бы сказал: 50 на 50. Часто представления о высоком искусстве у режиссёров и проверяющих просто не сходились. Кроме того, в Госкино и Союзе кинематографистов нередко перестраховывались и запрещали фильмы из банального страха перед вышестоящим руководством. Просто чтобы не полетели головы.
Полина: В СССР не существовало строгого цензурного устава, по которому чиновники могли бы сверять каждый кадр. Решения во многом зависели от субъективного восприятия реальности теми людьми, которые давали фильмам ход. То, как они считывали контекст своей эпохи, напрямую определяло судьбу картин. На выставке мы говорим об этом на двух уровнях: на уровне институтов, когда запрет исходил от Госкино или Союза кинематографистов, и на уровне конкретных личностей. Наши архивные папки составлены из разнородных источников: в одних документах видна безликая система, в других — подписи конкретных «вершителей судеб». Статистически вывести точную пропорцию сложно. Но поскольку я склонна воспринимать историю через персоналии, мне кажется, что субъективной чиновничьей вкусовщины в этих запретах было даже чуть больше, чем системных идеологических рамок.
— Насколько хорошо изучены историками кино архивные фонды, могут ли нас ждать какие-то новые открытия?
Арсений: Даже в рамках этой выставки мы делаем некоторый набор открытий. Я снова вспомню «Тайное голосование». Эту картину и историю её запрета вряд ли кто-то откопал бы, если бы мне случайно не удалось найти уникальную аудиозапись. Это была дискуссия в Центральном доме кинематографистов с участием критиков и чиновников из Госкино и Союза кинематографистов, где обсуждалось, почему фильму не выдают прокатное удостоверение. Ждут ли нас новые открытия? Да, но не глобальные, меняющие представление об истории советской цензуры. Настоящие прорывы нас ждут скорее в изучении того, как именно функционировали цензурные институты. Мы до сих пор толком не знаем, как изнутри было устроено Госкино СССР — качественных исследований на эту тему почти нет.
Полина: Иногда мы недооцениваем влияние обычной бюрократии. Перекладывание бумаг со стола на стол кажется банальной рутиной. Но в масштабах истории один документ остаётся в архиве, а другой выбрасывается. И часто именно утерянный черновик оказывается самым важным для науки. В этой архивной рутине нас точно ждёт немало локальных открытий. Я согласна с Арсением: сенсаций не будет, но интересные точечные находки впереди.
