19 августа в музыкальном клубе «Центр» на первом этаже Ельцин Центра в Екатеринбурге выступила группа «Мегаполис». Концерт, длившийся больше двух часов, был приурочен к программе «Август 91-го. 35 лет спустя», посвящённой годовщине событий 1991 года.
Накануне, 18 августа, лидер группы Олег Нестеров провёл в кинозале большой разговор о музыке, времени и творчестве. «Мегаполис» — «самая утончённая, изобретательная и эстетская группа русского инди-рока»: за почти четыре десятилетия «настоящий московский ансамбль» во главе с Нестеровым выпустил дюжину полноформатных альбомов, а в 2025-м — пластинку «С прочностью нитки», получившую премию «Сноба» «Сделано в России». Для Екатеринбурга это был всего третий концерт группы за всю её историю.
«Атмосфера абсолютного и простого счастья»
Группа выстроила программу хронологически — начав с самых ранних песен, записанных на исходе 1980-х и в начале 1990-х. Среди них была и «Там», которую когда-то исполнил «кремлёвский соловей» Лев Лещенко, и «Никогда» («Голубые, как яйца дрозда») на стихи Андрея Вознесенского. Прозвучали три композиции из проекта интуитивной музыки Zerolines и «Супертанго» из одноимённого альбома 2010 года. А завершился вечер немецкоязычной переделкой «Ландышей» — «Карл-Маркс-Штадт» — и «Цыганочкой» из фильма Глеба Панфилова «Начало». Зал музыкального клуба был полон, публика — в полном восторге.
Своими впечатлениями поделились и екатеринбургские музыканты, пришедшие на концерт.
Александр Ашбель — шеф-редактор портала Е1, лидер группы Funky Business Gang:
— Атмосфера какого-то абсолютного и простого счастья — без чопорности, проповедей и намеренной дистанции от зрителя. Концерт «Мегаполиса» стал всего третьим визитом в Екатеринбург за всё время существования группы. И, хотя Олег сказал, что они готовы выступать в нашем городе хоть каждый день, пока их не выгонят, понятно, что это событие редкое и бесценное.
С концерта в «Доме Печати» прошло целых 13 лет. С одной стороны, это гигантская дистанция, а с другой — словно ничего и не поменялось: всё те же обволакивающие, гипнотизирующие звуки, всё та же забавная кошачья грация Нестерова, его милые шутки и рассказы о делах далёких. Они действительно умудряются сохранять свою идентичность вопреки времени, сменам состава и переменам в окружающей действительности. Потрясающая химия на сцене, прекрасное исполнение и шесть (шесть!) песен на бис, включая финальную «Цыганочку» из фильма «Начало» (aka Man of Mystery).
Руслан Тагиров — музыкант INBQX, участник лаборатории «Звук Центра»:
— Каждый раз после концерта «Мегаполиса» хочется жить и любить. Очень светлая музыка.
«Мне важно обращаться к прошлому»
Разговор накануне Олег Нестеров начал с того, что обращение к прошлому для него связано прежде всего с личными причинами. Оттепель, к которой он постоянно возвращается в своих исследовательских проектах, — вполне осязаемая вещь: он помнит её оттенки и ароматы, фильмы, которые смотрели или могли бы смотреть его родители. «Возвращаясь к оттепели, я возвращаюсь в наш дом», — объяснял музыкант. Исследование времени идёт для него через точку личного соприкосновения.
Родился Нестеров в Москве в 1961 году. Мама, стоматолог, работала в клинике, которую называли «больницей старых большевиков». Дома был бобинный магнитофон старшего брата — старше на одиннадцать лет, — и знакомство с музыкой началось с бутлегов «Битлз», ещё гамбургских, и с песен Александра Галича. К восьми годам мальчик знал наизусть чуть ли не всего Высоцкого. Когда брат женился и унёс магнитофон, остались пластинки — Гелена Великанова, Клавдия Шульженко, Тамара Миансарова. Гитара пришла от отца, игравшего на семиструнной. А дальше — спецшкола № 70 с преподаванием ряда предметов на немецком языке и школьный ансамбль: инструменты доставали из того же сейфа, где для уроков начальной военной подготовки хранились учебные автоматы. «Всё это было для того, чтобы нравиться девушкам, — признался Нестеров. — Как у многих музыкантов, чего скрывать».
С 1977 года он играет и поёт в одном и том же ансамбле, менявшем при этом и название, и состав: сначала школьном, потом институтском. База была на сцене знаменитого конструктивистского ДК имени Русакова в Сокольниках, затем — в так называемом Сиротском доме у метро «Киевская». Группа называлась «Ёлочный базар». В середине 1980-х музыканты пришли в Московскую рок-лабораторию, созданную в 1985 году при Едином научно-методическом центре, — власть заводила такие объединения, чтобы держать под контролем концертную жизнь и понимать, «кто что поёт».
С рок-лабораторией связана история, которую Нестеров считает исчерпывающей характеристикой русского рока. Однажды осенью всех участников свезли в пионерлагерь Министерства культуры, поставили хороший комплект аппаратуры, и музыканты играли сами для себя — панки, металлисты, «Коррозия металла», «Чудо-Юдо». А под утро в фойе одного из корпусов, среди сломанной мебели усталые музыканты по кругу передавали друг другу гитару и пели Окуджаву. «Вот что такое рок-лаборатория и вообще русская рок-музыка».
Бараш, Бродский и голос эпохи
По звучанию «Мегаполис» тяготел к нью-вейву — Japan, Alphaville, ранний Depeche Mode. А тексты пришли из московского андеграунда: Нестеров познакомился с поэтом Александром Барашом, вместе с Николаем Байтовым выпускавшим самиздатский альманах «Эпсилон-салон», где печатались едва ли не все — от Дмитрия Пригова до Льва Рубинштейна. Сборник Бараша лёг в основу «нулевого» альбома «Утро»: жёсткие тексты и нежная, хрупкая нью-вейв-музыка создавали контрапункт, спрятаться от которого было невозможно. Бараш же придумал и название группы — из целого списка вариантов, отпечатанных на машинке, Нестеров выбрал «Мегаполис».
Записывался «нулевой» альбом с той же дерзкой безнадёжностью, что и всё вокруг. Чтобы взять в аренду четырёхканальный магнитофон на неделю, Нестеров и басист Михаил Габолаев собрали на даче антоновку, отвезли на Преображенский рынок и продали яблоки.
Днём лидер «Мегаполиса» работал инженером-электроником, саксофонист группы играл в оркестре бронетанковых войск — а по ночам всю неделю музыканты писались в Сиротском доме, почти не смыкая глаз. Плёнка вышла с техническим браком, без верхних частот, и уже потом «прописчики» рок-лаборатории, тиражировавшие магнитоальбомы на всю страну, всё поправили и издали первую пластинку. «Никаких шансов на успех не было, но это было так сладко — как переводить старушку через улицу, не ожидая, что тебя за это поднимут наверх и напоят чаем», — вспоминал Нестеров об ощущении тех лет.
Через Бараша Нестеров пришёл и к Иосифу Бродскому, чьи тексты трижды обретали его музыку. «Рождественский романс» родился, когда сам он ещё работал инженером-электроником, — а Бродский тогда был тотально запрещён. Когда в 1987 году «Мелодия» неожиданно предложила ансамблю диск-гигант, авторство пришлось приписать вымышленному «перспективному молодому поэту» Борису Осипову, чтобы провести текст через худсовет. Пока фирма печатала стотысячный тираж, Бродского разрешили, и Нестеров позвонил редактору с просьбой вернуть настоящее имя. Гонорар нобелевскому лауреату в Нью-Йорк переслать так и не удалось: «я до сих пор ему должен» — смеётся музыкант.
Отдельная история — песня на текст Бродского «Пятая годовщина», для которой Нестерову понадобился «голос эпохи». Им стал Лев Лещенко, «кремлёвский соловей». В клипе певец в винтажном костюме сидел на фоне декораций в духе Магритта и Шагала, с чучелом гагары на плече и белкой в руке. Именно так, по словам Нестерова, они тогда и представляли себе будущее.
«Тотальный абсурд» и небесная розетка
Где-то с 1984 года, вспоминал Нестеров, вокруг начался «тотальный абсурд» — «государство-театр», в котором все играют роль и непонятно чего ждут. Зимой 1990–1991 годов на репетиционной базе в Сиротском доме отключили отопление, трубы позамерзали, музыканты прослушивали десятки барабанщиков и играли в перчатках — «застывшее время». Тогда же группа перебралась в квартиру на 23-м этаже, где бас-гитарист Михаил Габолаев предложил просто играть то, что придёт в голову. Так началась практика «потока», интуитивной музыки.
Первый год это была «ненавистная физкультура» — тысячи раз сыгранные штампы и клише. Но примерно к осени 1991 года, по словам Нестерова, «бур достучался до чистой водички»: вдруг пошла музыка, которую оставалось только «впускать», задаваясь вопросами: «это я играю?» и «как я играю?». Интуицию Нестеров называл языком, на котором с нами говорит духовный опыт, а само состояние — «включением в небесную розетку».
— Там уже были не мы, не тридцатилетние музыканты. Внутри каждого из нас сидел тысячелетний музыкант.
Любой творческий акт Нестеров раскладывал на три этапа. Первый и третий — это воля: создание условий («с кем, где, на какие деньги») и холодное, «как в похмелье», переслушивание результата. И только второй — краткое «включение», которое про вдохновение и ни в коем случае не про старание. Со временем, признавался он, «поклёвка» приходила всё быстрее: если поначалу до неё был целый год, то к 1994-му музыканты «были там» уже через десять минут.
У этой практики есть и своя этика. Если ты «впустил» тему и записал её на рекордер, объяснял Нестеров, «ты обязан на ней жениться» — довести до формы и подарить людям в виде песни или инструментальной пьесы. Иначе она лежит мёртвым грузом, «как в гареме», и больше уже к тебе не постучится. В какой-то момент группа даже выключила рекордер и полгода просто «летала» в этой музыке, не фиксируя её.
На тему августа 1991-го это ложится почти буквально. Свои альбомы «Пёстрые ветерочки» и «Женское сердце» «Мегаполис» начал записывать на самом излёте СССР — сначала в эталонной тон-студии «Мосфильма», построенной ещё под «Войну и мир», затем в новой студии, которую Госкино успело сделать на свои последние деньги: с английской акустикой и без «единого отечественного гвоздя». А потом страна кончилась.
Тон-студия есть, а Госкино нет, и страны нет.
Оба альбома записывались «без всякой перспективы» — их просто некому было издавать — и вышли только в 1995 году. А по субботам 1991–1992 годов Нестеров, чтобы выжить, «бомбил» по ночной Москве на «одноглазой шестёрке», и пару раз из опасных ситуаций выходил, по его словам, «сухим из воды».
Клубы, «Карл-Маркс-Штадт» и профессия продюсера
Полноценного рынка не было, но году к 1994–1995-му появились ночные клубы и FM-радио — «Мегаполис» стал любимой группой московских студентов. От скуки музыканты придумывали тематические вечеринки: «марш невесты» или «ночь длинных дроздов», обыгрывавшую ту самую песню про «голубые, как яйца дрозда». А немецкоязычная переделка «Ландышей» — «Карл-Маркс-Штадт» — превратилась в хит. По мысли Нестерова, вся эта постмодернистская игра во многом и подтолкнула появление «Старых песен о главном». В соседней комнате с «Мегаполисом», к слову, репетировала «Любэ» Игоря Матвиенко.
К 1996 году Нестеров понял, что «так жить нельзя»: логика успеха требует, чтобы каждый следующий альбом был успешнее предыдущего, — а это, считал он, уже не имеет отношения к любви к музыке. И почти на 14 лет он ушёл в продюсирование и издательство. Так появились Маша Макарова из Краснодара («Маша и Медведи»), Найк Борзов и «Ундервуд» — двое врачей из Крыма, приехавших «с арбузом и трёхлитровой банкой портвейна». Все они выходили на лейбле «Снегири».
«Прежде всего это желание помочь другому музыканту», — комментирует Олег Нестеров свой подход к продюсированию.
«Три степени свободы»
В 2008-м, по выражению Нестерова, «включился обратный отсчёт» — и он вернулся к собственной музыке, выпустив в 2010 году «Супертанго». Тогда же он почти случайно превратился в исследователя. Сидя однажды у «остывающего моря» и каждое утро играя для себя, он услышал музыку словно из фильмов 1960-х, которых никто не снял, — и пошёл по этому следу. Так родился проект «Из жизни планет» — о невоплощённых замыслах оттепельного кино: он стал и интернет-порталом, и спектаклем, который «Мегаполис» играет уже полтора десятилетия.
Из этого выросла и большая исследовательская работа — «Три степени свободы. Музыка > Кино > СССР», посвящённая композиторам советского кинематографа. Советская киномузыка, убеждён Нестеров, — мировой феномен: нигде больше композиторы высшей академической лиги — Шостакович, Прокофьев, Вайнберг, Шнитке, Канчели, Губайдулина — не работали в кино так, как у нас. Первым героем проекта в 2021 году стал Альфред Шнитке, затем — Олег Каравайчук, в 2025-м — Александр Кнайфель, следующим должен стать Вайнберг.
В концертном воплощении эту музыку исполняет «оркестр громкоговорителей» — акусмониум из почти полусотни колонок разных форм и характеристик, которыми дирижёр за микшерским пультом в реальном времени управляет как пространственным полотном. Проект показывали на Дягилевском фестивале в Перми и на Новой сцене Александринского театра. Свою миссию Нестеров видит в том, чтобы вернуть эту музыку из архивов и «соединить её с вечностью»: у Кнайфеля, Каравайчука и Шнитке киномузыка часто перерастала в академическую, обретая иное измерение.
Особо Нестеров говорил о Вайнберге — ближайшем соратнике Шостаковича, авторе музыки к «Винни-Пуху», «Последнему дюйму» и при этом создателе 22 симфоний. Его опера «Пассажирка» получила сценическое воплощение на фестивале в Брегенце в 2010 году, а «Идиот» стал недавней сенсацией в Зальцбурге — мир только начинает открывать этого композитора. Название проекта, подчёркивал музыкант, — про свободу: это мощный сюжет о том, как тотальная несвобода переплавляется большим мастером в свободу безграничную. Шнитке, которому официоз в своё время отказал в таланте и посоветовал не заниматься сочинением музыки, ушёл в кино — и именно там нашёл её.
«Живая музыка фазирует нас с миром»
Много говорили и об искусственном интеллекте. Нестеров разводил его и ноосферу: интуитивное открытие, считает он, — это обращение к чужому духовному опыту, накопленному задолго до нас (академик Павлов называл это «неотступным думанием»), тогда как ИИ лишь собирает и «выгребает» человеческий опыт, а потому на порядок проще. В подтверждение он вспоминал пушкинскую «пирамиду» творчества: знание, опыт, гений. И её вершину — «случай, бог-изобретатель»: только упёршись в тупик, стоит впускать случай. Так работал Брайан Ино со своими «непрямыми стратегиями» — раскладывая карточки со случайными фразами, когда вместе с Дэвидом Боуи записывал «берлинскую трилогию».
Главное же разделение для Нестерова проходит не между жанрами, а между музыкой живой и неживой. Живая — «фазирует нас с миром», приводит в соответствие, возвращает силы жить и идти вперёд; неживая просто исчезает из плейлиста. «Себя ты как настроишь?» — спрашивал он, напоминая, что в древности человек смотрел на небо и созерцал летящую птицу, а искусство недаром замедляет: посмотрел хороший фильм — неделю «голубя видишь». Хороший концерт он называл встречей бесконечностей, где каждый в зале понимает прежде всего что-то важное про себя. Спасаться можно и в одиночку — слушая любимую песню в машине. Но лучше всего, как замечал Нестеров, это выходит вместе: «кто в храм пришёл, а кто на концерт».
В этом смысле программа «Август 91-го. 35 лет спустя» и весь путь Нестерова — от самиздата и «тотального абсурда» до «трёх степеней свободы» — рифмуются на удивление точно: гражданское сопротивление лета 1991-го стало манифестом свободы, а музыка, о которой весь вечер говорил Нестеров, тоже оказывается способом эту свободу обрести. И концерт следующего дня дал ровно то, о чём сказал один из его слушателей: после него хочется жить и любить.
