«Мой отец не был плохим человеком» — с этой бесхитростной, но многообещающей фразы начинается премьерный спектакль «Мурави» по пьесе Ивана Костина, участника V конкурса пьес о 90-х «Зачем я это помню?». Зритель отправляется в прошлое и оказывается свидетелем удивительного превращения: обычная картонная коробка становится хранилищем памяти, а сухие кленовые листья — страницами семейной саги.
В зале Театральной платформы «В Центре» 8 октября аншлаг. Гаснет свет, и сцена тонет в зловещем полумраке. Это пространство памяти, где прошлое оживает, чтобы поговорить с настоящим. Декорации лаконичны. По углам — силуэты сухих деревьев, похожие на стражей времени. Под ногами — ковёр из сухих шуршащих листьев. В центре — простой стол и три металлических стула, готовые стать любым местом действия: кухней в хрущёвке, школьным классом, скамейкой в парке. Над всем парит огромная луна — безмолвный свидетель детской неустроенности и страданий.
На фоне луны звучит голос рассказчика — уже взрослого Миши, блестяще сыгранного Игорем Кожевиным. Его монолог, лишённый пафоса и обвинений, с первых же минут задает тон не судебного разбирательства, а вдумчивого, хоть и болезненного исследования. «Мой отец не был плохим человеком...» — фраза становится ключом ко всему последующему повествованию. Пьеса Ивана Костина не о монстре из 90-х, а о сломленном человеке и о мальчике, который пытался его спасти.
«Мурави» — трогательная истории о том, как афганское «шурави» (советский солдат) в детском воображении превратилось в «мурави» (муравей). Не просто забавный детский неологизм, а метафора ко всей пьесе. На черно-белой фотографии, которую взрослый Миша достает из своей заветной коробки, его отец, сыгранный режиссером-постановщиком спектакля Александром Ваховым, запечатлен совсем юным с автоматом наперевес где-то в афганских горах. На обороте — надпись: «моему маленькому Шурави». Маленький Миша, не знающий значения слова, ассоциирует его с муравьями-силачами, способными нести груз тяжелее себя, такими же героями, как его отец
Актёры существуют в небольшом пространстве, как призраки из прошлого. Сцены сменяют одна другую, как ассоциации человеческой памяти. Металлические стулья на наших глазах превращаются то в сиденья на карусели-кораблике в единственный счастливый день, то в место унизительного допроса отца за кухонным столом. Луна по-прежнему бесстрастно взирает и на пьяные посиделки с их убогой философией, и на те редкие моменты, когда трезвый отец с искренним энтузиазмом помогает сыну писать сочинение про «счастливый Новый год».
Особенно пронзительной кажется сцена, в которой собутыльник отца Толик с циничным хохотом вытряхивает на пол содержимое заветной картонной коробки, в которой спрятаны детские сокровища: наклейки с черепашками-ниндзя, вкладыши от жвачки «это любовь», фантики и фотографии. Весь его хрупкий, выстраданный мир, его «муравейник», жестоко разрушен. Но этот акт вандализма лишь подчеркивает главную мысль: память и любовь невозможно уничтожить. Они живучи, как те самые муравьи-силачи, с которыми так глубоко и по-детски наивно ассоциирует себя главный герой.
Кульминационная драка, вспыхнувшая как порох, лишена какого бы то ни было голливудского лоска. Это уродливая, животная схватка двух опустившихся людей, в которой отец убивает обидчика своего сына.
Но даже в этой беспросветной ситуации появляется слабый лучик надежды на лучшую жизнь в виде соседки тёти Веры, живущей этажом ниже, — воплощении простодушной, но несгибаемой доброты. Она забирает осиротевшего Мишу к себе
Финальный монолог взрослого Миши — не крик боли, а гимн стойкости. Держа в руках ту самую, чуть помятую фотографию, он говорит с отцом, которого уже нет: «Я сохранил это, слышишь? Твой Мурави ничего не потерял!». Пронёс через годы груз воспоминаний, приняв и светлые, и тёмные стороны. Выжил, не ожесточился. Помнит и самую страшную ночь в своей жизни, и самый лучший день — в парке на карусели, когда любил отца «больше всего на свете».
Спектакль не оставляет после себя чувства безысходности. Напротив, он очищает, напоминает нам о том, что наша личная история — это собранная по крупицам мозаика прошлого. И в самых тёмных углах этой мозаики можно отыскать лучики света, сохранённые чутким сердцем «Мурави».
На премьере присутствовал автор пьесы Иван Костин. Он поделился впечатлениями о спектакле.
— Для меня ценно то, что кого-то вообще трогает эта история. Я видел уже несколько интерпретаций, одна не похожа на другую. И каждый раз для меня это новый, необычный опыт и совершенно особенные эмоции. Поэтому только восхищение и радость.
— Для вас это очень личная история?
— Это собирательный образ. Что-то взято из моей жизни, что-то из жизни моих близких людей. Жизнь в маленьком городе подразумевает, что ты становишься свидетелем подобных историй. Поэтому весь пережитый опыт вылился в этот текст.
— Чем для вас стала эпоха 90-х?
— Для меня это сложный вопрос. Я могу смотреть на неё с нескольких точек зрения. С одной стороны, понимаю, насколько тяжёлой была жизнь простых людей, особенно в глубинке. С другой стороны, было больше свободы и творческих возможностей, что, безусловно, очень важно. Моё детство пришлось на 90-е, но тогда я это не мог оценить. Не мог настроиться на положительную оптику, потому что у меня были такие сложности в жизни, которые превалировали над любыми очевидными плюсами. Сейчас, будучи взрослым, конечно, я их вижу, но в моменте трудности ощущались острее, — рассказал Иван.
Удалось поговорить и с Александром Ваховым, режиссёром-постановщиком и исполнителем роли отца. Он пояснил, что выбор пьесы «Мурави» был для него скорее интуитивным.
— Это единственный текст из шорт-листа, который нашёл глубокий личный отклик. В процессе работы над спектаклем родилась концепция минимализма: вместо избыточной визуализации мы искали суть каждой сцены, убирая всё лишнее, — говорит Александр.
Особую роль в постановке играют подлинные артефакты 80-х–90-х. Режиссёр принёс на репетиции свою детскую коллекцию — фантики от жвачек Turbo и вкладыши, которые собирал с 1984 года. Эти предметы стали главным выразительным средством, заменяя собой бытовые подробности эпохи.
Костюмы тоже имеют личную историю: дубленка и шапка-формовка, которые зрители видят на актёрах, принадлежали родителям Александра. Для него это было не символом богатства, а скорее признаком эпохи, когда люди годами копили на единственную ценную вещь.
Вахов подчеркивает, что история «Мурави» ему близка не только как режиссёру, но и как человеку, пережившему сложные взаимоотношения в семье и понимающему природу посттравматического синдрома поколения 90-х.
Личный опыт помог состояться спектаклю, где за внешним минимализмом скрывается глубокая эмоциональная напряженность.
Пьеса «Мурави» — не просто ностальгия автора, а честный и многогранный взгляд на эпоху, увиденную одновременно глазами ребенка и взрослого человека, сумевшего переплавить личный и собирательный опыт в яркое художественное высказывание. Спектакль, сотканный из далёких сибирских впечатлений, оказывается понятным и близким каждому, кто хранит свою собственную «картонную коробку» воспоминаний.
