«ОБЭРИУ и окрестности» — так называется просветительский цикл, первая лекция которого была посвящена взаимоотношениям двух великих и харизматичных людей: художника Казимира Малевича и писателя, поэта Даниила Хармса. Её полное название — «Малевич и Хармс. О Нуле, боге и бесконечности». Лекция была прочитана в московском филиале Президентского центра Б.Н. Ельцина 24 февраля.
Лектором выступил кандидат искусствоведения Глеб Ершов — художник, профессор Школы искусств и культурного наследия Европейского университета в Санкт-Петербурге (ЕУСПб). Цикл посвящён малоизученным сторонам в истории поставангарда, а если шире — малоизвестным обстоятельствам художественной жизни страны 1920-х.
Несмотря на почти четвертьвековую разницу в возрасте, Малевич и Хармс знали друг друга. Их плотное общение началось во время создания объединения ОБЭРИУ — Объединения реального искусства, в которое вошли молодые деятели культуры-новаторы. Обэриуты декларировали отказ от традиционных форм искусства, искали новые, экспериментировали с жанрами, культивировали гротеск, поэтику абсурда, но при этом выступали против «зауми» в искусстве. Закопёрщиком объединения был Даниил Хармс. На дворе стоял 1926-й, Хармсу 21 год. История в лице властей дала ОБЭРИУ всего три года: в 1930-м объединение было закрыто. Художественная позиция обэриутов официальной критикой не приветствовалась.
Поводом к очному знакомству двух гениев стала идея Хармса с товарищами по студенческому театру «Радикс» обратиться к Малевичу за поддержкой ГИНХУКА (Государственный институт художественной культуры) — Казимир Северинович был в нём директором. В огромном здании в Ленинграде, где ГИНХУК размещался, театр хотел получить помещения. По недоброй иронии судьбы ГИНХУК как самостоятельное учреждение прекратил своё существование осенью 1926 года. И театр «Радикс» власти также закрыли по цензурным соображениям в 1926-м. А общение Хармса и Малевича прервалось из-за первого ареста поэта в 1931 году.
Ко времени знакомства Казимир Малевич уже написал свой знаменитый «Чёрный квадрат» (1915) — своеобразный художественный манифест нового направления. Художник стал основоположником супрематизма — искусства будущего — крупнейшего направления авангардизма. И сам термин «супрематизм» ввёл в обиход Малевич. Супрематизм в живописи — это отказ от предметности, который выражается в комбинировании разноцветных плоскостей простейших геометрических форм: прямых линий, квадратов, кругов, прямоугольников. По мнению Малевича, супрематические картины — первый шаг к «чистому творчеству». Супрематизм оказал мощное влияние на очень многих художников.
Малевич не уставал объяснять свой взгляд на искусство, разъяснять свой метод, написал немало теоретических и философских работ. Кстати, собрание его литературных и научных сочинений состоит из пяти томов. Одну из программных работ — брошюру «Бог не скинут. Искусство, церковь, фабрика», изданную в Витебске в 1922 году, Малевич подарил Хармсу вместе со своей фотографией, которую надписал: «Идите и остановите прогресс». Что имеется в виду? Прогресс в искусстве, которого нет, прогресс человечества, технический, цивилизационный, который бессмыслен, потому что искусство, церковь и фабрика — эти человеческие институты — доказали тщетность прогресса, его ненужность.
Что сближало Малевича и Хармса? Взгляды на жизнь, на искусство, на устройство мироздания, на место художника в этом процессе. В то время вся планета, и особенно Россия, жила в состоянии революции, взрыва: политического, социального, эстетического — любого! И пусть Хармс только входил в литературу, а Малевич уже был признанным мастером, это не мешало им понимать друг друга, разделять эстетические взгляды.
Обэриутов во главе с Хармсом, их поэзию, не всегда понятную и доходчивую, в партийной печати обзывали «заумным жонглёрством», «протестом против диктатуры пролетариата» и «поэзией классового врага». Не мудрено, что объединению была суждена такая короткая жизнь: до декабря 1931 года, когда арестовали Хармса и двух его единомышленников. Ещё один штрих к портрету того времени — с конца 1920-х годов ленинградский авангард был исключён из художественной деятельности. Членов объединения разбросало по жизни.
Параллельно с обэриутским творчеством Хармс до ареста много пишет для детей. С 1928-го до 1931-го вышло девять детских иллюстрированных книжек стихов и рассказов.
Судьба Хармса сложилась трагически. После возвращения из ссылки он всё чаще обращался к прозе. Кроме детских произведений ему ничего печатать не удавалось, но он продолжал писать «в стол» — и писал много. Ему пришлось пережить тяжелейшее безденежье, почти нищету. В самом начале Великой Отечественной войны Хармс снова был арестовал по доносу «за распространение клеветнических и пораженческих настроений». Чтобы избежать расстрела, симулировал сумасшествие и умер в психиатрической больнице блокадного Ленинграда в феврале 1942 года. Точное место захоронения неизвестно, вероятно на Пискарёвском кладбище.
Казимир Малевич ушёл из жизни раньше — в мае 1935 года, в Ленинграде. Тело перевезли в Москву и кремировали в Донском крематории. Согласно завещанию, художника должны были положить в супрематический гроб в форме креста, с раскинутыми руками, но организаторы похорон не выполнили последней воли, а сделали обычный прямоугольный гроб. Правда, оформили его в духе супрематизма.
Прах после сожжения захоронили в подмосковной деревне Немчиновка, и во время Великой Отечественной войны могила была утрачена. Сейчас в тех местах установлен кенотаф (надгробный памятник без захоронения, без праха) в виде белого бетонного куба с красным квадратом.
На смерть старшего товарища Даниил Хармс написал пронзительное стихотворение, которое помогает нам представить своеобразие и непохожесть дарования поэта, его языка и мышления.
«На смерть Казимира Малевича»
Памяти разорвав струю,
Ты глядишь кругом, гордостью сокрушив лицо.
Имя тебе — Казимир.
Ты глядишь, как меркнет солнце спасения твоего.
От красоты якобы растерзаны горы земли твоей.
Нет площади поддержать фигуру твою.
Дай мне глаза твои! Растворю окно на своей башке!
Что ты, человек, гордостью сокрушил лицо?
Только мука — жизнь твоя, и желание твоё — жирная снедь.
Не блестит солнце спасения твоего.
Гром положит к ногам шлем главы твоей.
Пе — чернильница слов твоих.
Трр — желание твоё.
Агалтон — тощая память твоя.
<…>
Прекратилась чернильница желания твоего Трр и Пе.
«Вот штука-то», — говоришь ты, и память твоя — Агалтон.
Вот стоишь ты и якобы раздвигаешь руками дым.
Меркнет гордостью сокрушённое выражение лица твоего,
Исчезает память твоя и желание твоё — Трр.
Даниил Хармс-Шардам.
