В Ельцин Центре в Екатеринбурге 4 февраля выступил лауреат (третья премия) XVII Международного конкурса имени П.И. Чайковского Илья Папоян. Пианист представил собственную интерпретацию клавирных шедевров Иоганна Себастьяна Баха.
Илья Папоян окончил Санкт-Петербургскую государственную консерваторию им. Н.А. Римского-Корсакова. В свои 24 года музыкант уже успел выступить на ведущих сценах России и за рубежом. Пресса назвала его феноменом, а его педагог Александр Сандлер, профессор Петербургской консерватории, уверен, что музыкант займёт своё место в когорте выдающихся музыкантов наших дней: «Несмотря на молодость, он уже крупная личность в искусстве и зрелый мастер, владеющий всеми возможностями фортепиано». В программе вечера — Иоганн Себастьян Бах.
Первой музыкант исполнил Хроматическую фантазию и фугу BWV 903 — одно из самых новаторских произведений композитора. Создавая музыку для клавесина — сравнительно ограниченного в своих возможностях инструмента, он предвосхищает фортепианный стиль будущего. В окончательной редакции Хроматической фантазии и фуги 1730 года Бах соединяет монументальность и импровизационность органной музыки, декламационность духовного содержания и приёмы, перекликающиеся с произведениями для скрипки.
Партита № 6 ми-минор BWV 830 также относится к 1730 году. Это одно из самых масштабных клавирных произведений Баха, состоящее из семи частей: Toccata, Allemande, Corrente, Air, Sarabande, Tempo di Gavotta, Gigue. Монументальное барочное произведение отличается глубокой драматичностью, виртуозностью и строгой полифонией. Партита № 6 известна своей технической сложностью, требующей высокого исполнительского мастерства, которым пианист несомненно обладает.
В заключение концерта Илья Папоян исполнил «Французскую увертюру» BWV 831, которая, напротив, относится к ранним клавирным произведениям Баха, наиболее часто исполняемым на клавесине. Аутентичные записи этой сюиты предлагают более глубокое понимание структуры, включающей увертюру, бурре, куранту и жигу. Французский стиль читается уже в торжественном вступлении. Именно Сюиту ля-мажор слушатели просили исполнить на бис. В зале было много музыкантов, педагогов, начинающих исполнителей, журналистов, поклонников пианиста, и конечно, музыки Баха.
Незадолго до репетиции пианист рассказал, как готовится к выступлению и настраивает себя перед концертом. На гастролях он сосредотачивается наедине с собой. Предпочитает оставаться в номере и «проигрывать» в голове предстоящее исполнение.
— Сегодня, чтобы быть концертирующим пианистом, необходимо иметь недюжинное здоровье. Как вы поддерживаете свою физическую форму?
— Никакой специальной физической подготовки, на самом деле, нет. Это всё очень индивидуально. Исполнители по-разному выкладываются на сцене, поэтому и затраты ресурсов разные. Кому-то сложнее всего факт передвижения: бесконечные переезды, перелёты, гостиницы. Мне тоже, но постепенно я к этому привык.
Кто-то играет одни и те же программы, плюс-минус, и это, наверное, самый простой вариант гастролей, но такая возможность редко предоставляется. Чаще приходится чуть не каждый день играть разные программы. Сегодня — мой третий концерт на Урале, до этого я играл в филармонии в Екатеринбурге и в Каменске-Уральском. Три концерта и на всех трёх абсолютно разные программы. Это выматывает. Но тем не менее спортом меня не тянет заниматься, даже наоборот — так проявляется моя лень.
— Как вы восстанавливаетесь?
— Пытаюсь вдохновляться. Я затрачиваюсь скорее морально, вот и восполняюсь тоже морально.
— Вы участвовали в музыкальном марафоне, а это несколько часов очень техничного исполнения. Что помогает справляться с такими нагрузками?
— Не участвовал, я его сам исполнял, и не раз, с разными программами, все концерты того или иного автора. Это, знаете, тоже очень индивидуальный момент. Мне лично чем длиннее произведение или программа концерта, тем комфортнее её исполнять. Я могу устать гораздо больше от выступления на 5–10 минут, чем от такого марафона на 3–4 часа или даже несколько дней подряд, особенно если музыка мне настолько близка, что я её чувствую на физическом уровне. Иначе нет смысла в организации таких мероприятий, как марафон. Это, конечно, условное название, оно не ради спортивных достижений или желания продемонстрировать свои возможности. Такой цели и не стояло. А то я бы сделал марафон на сутки или даже больше.
— Значит, мыслей о рекорде не было в голове?
— Когда возникает желание исполнить все концерты Сергея Васильевича Рахманинова (это самый близкий мне композитор) или все концерты Баха, чья музыка сегодня прозвучит, то понимаешь, как здорово указать в портфолио такой нюанс, что я сыграл все концерты за вечер или два.
За вечер, кстати, пока не дали ни разу сыграть. Приходится публику беречь. Наверное, не все способны воспринимать столько музыки подряд. Я бы точно не устал. И не оставляю надежды когда-нибудь сыграть всего Рахманинова за один вечер.
— Я как-то наблюдала публику, которая пять часов смотрела «Войну и мир». Это и правда очень нелегко.
— Неделю назад был в Мариинском театре на постановке Кончаловского «Война и мир». Дирижировал Гергиев. Это было потрясающе! Я выслушал всё на одном дыхании.
— Это бывает слушать нелегко, а исполнять? Надо быть очень выносливым человеком.
— Это сложный вопрос, и у меня нет на него конкретного ответа. Я уже говорил про вдохновение. Но оно происходит только летом, когда на улице приятная погода, а не такое всё белое или серое. Я никогда с этим смириться не смогу, не люблю зиму. Летом есть прогулки и разные хобби. Я люблю активные виды развлечений. В июне–июле я вообще не играю на рояле. Заканчиваются концерты, и я устраиваю себе полную перезагрузку. Зимой — это кино и неклассическая музыка. Мне необходимо переключаться на что-то кардинально противоположное. Я не отношусь к тем людям, которые могут, встав из-за рояля, почитать книгу. Для меня это не будет переключением.
— Но вообще читать удаётся?
— В основном — нотные партитуры. Когда играешь такое количество программ, их, разумеется, нужно учить. За роялем это делать не всегда получается из-за постоянных перелётов. Я разработал для себя такой вариант запоминания: у меня в телефоне скачаны ноты, и не важно, где я нахожусь, в каком состоянии, я смотрю в эти ноты и запоминаю. То есть фактически занимаюсь без инструмента.
— Вы назвали Рахманинова любимым композитором. Вам важны подробности его жизни?
— Безусловно. Я, когда только начинал заниматься музыкой, уже был фанатом. Мне чрезвычайно были интересны различные факты из жизни композиторов, исполнителей, легендарных людей. Например, фильм «Рихтер непокорённый». Двухчасовое интервью легендарного Бруно Монсенжона с легендарным Рихтером. Я знаю этот фильм наизусть, вероятно, поэтому не мог найти общего языка со сверстниками, не понимал, о чём они говорят, что им интересно. Они не понимали, что интересно мне, а мне интересно было рассуждать на эти темы. Я с ранних лет знаю много фактов, но не могу сказать, что являюсь экспертом по биографии Рахманинова, в первую очередь погружаюсь в музыку.
— Это влияет на исполнение?
— Влияет, конечно. Не обязательно знать все книги наизусть, это не так работает. Человеческий фактор важен для меня как для исполнителя. Мы играем от первого лица. Мы так самовыражаемся. Иначе в чём смысл игры и самого искусства?
— Можно сказать, что у вас сформировалась собственная манера исполнения?
— Со стороны виднее, но думаю, что да.
— Вы начали преподавать, у вас появились ученики. Как себя ощущаете в роли преподавателя?
— Это очень интересно, ценно, это несравнимый ни с чем другим опыт. Есть такое мнение, что преподаватель, сколько бы ему ни было лет, сколько бы у него ни было опыта, он всё равно взаимообменивается опытом с учениками. Не только они учатся у него, но и он у них. Начав преподавать, я понял, что действительно так и есть.
— Вам самому повезло с учителями?
— Ещё как! Особенно с Александром Михайловичем Сандлером, моим Учителем с большой буквы. И он, собственно, таковым остаётся до сих пор и будет оставаться всю жизнь, как и для других его учеников. Из его класса вышло огромное количество концертирующих замечательных пианистов. Все они продолжают с ним общаться и в каком-то смысле учиться у него. Учиться — это не значит приходить на специальность и заниматься произведением. Само по себе общение с этим человеком, Учителем, конечно, бесценно для меня и для всех нас. Когда я начал преподавать, почерпнул манеру Александра Михайловича. Когда десять лет назад впервые пришёл на урок от другого преподавателя, мне было очень непривычно, потому что он не произносил ни одного слова. За час урока ни одного слова, только «привет» и «пока».
Он показывал на инструменте, как бы передразнивая на рояле то, как играю я, и показывал, как нужно играть. Сначала действовало не очень, у меня ещё не особо работали уши. Я до этого привык просто слушать комментарии педагога и выполнять его рекомендации. Александр Михайлович своим методом именно развивает уши, потому что рано или поздно, если человек одарённый, то у него начинают работать уши — он слышит, что так надо, а так не надо. За эти десять лет и у Александра Михайловича манера преподавания изменилась. Осталась основа, но он всё-таки начал говорить. Когда я попадал на мастер-классы других преподавателей, мне было непривычно и некомфортно, потому что они начинали говорить свои пожелания. Я понимал их с полуслова, но не мог попытаться это выполнить на инструменте, потому что я ещё десять минут слушал. К концу я просто забывал, что от меня хотели. К каждому ученику необходим свой подход, но Александр Михайлович Сандлер — правда величайший мастер. И он сам говорит, что каждый ученик — это отдельная планета.
— Можно сказать, что вся ваша жизнь подчинена музыке?
— Это пафосно прозвучит, но это абсолютная правда: вся моя жизнь — это и есть музыка. Плоть и кровь. Моё существование есть музыка. Для меня выходить на сцену так же естественно, как дышать. Я хочу подчеркнуть: не только без музыки, но и без сцены. Всё-таки сцена для нас очень важна. Есть музыканты, которые считают, что публика просто присутствует при некоем священнодействии, но думаю, что без публики ничего не выйдет. Без сцены я себя просто не мыслю и иногда на полном серьёзе задумываюсь, как бы я себя чувствовал, если бы, не дай бог, у меня эта возможность пропала.
— Музыкантов учат справляться с волнением?
— Меня никто не учил самообладанию, но у меня, насколько я помню, в детстве не было проблем. Страх появился в шестнадцать лет, но он прошёл сам по себе. Я пытался советоваться с коллегами, что можно с этим делать, но никто ничего подсказать не мог. И сейчас, с высоты своего опыта, ничего не могу подсказать. Это такой момент, который проходит сам собой, если человек расположен к сцене.
— Вы чувствуете публику?
— Абсолютно. Это всегда чувствуется. В разных городах или в одном городе, в разных концертных залах музыка воспринимается по-разному. В Петербурге — в филармонии или в Мариинском — разные атмосферы и разная публика, которая по-разному воспринимает. В Екатеринбурге, в Каменске-Уральске — другая. В Москве — другая. За рубежом на первых концертах мне было некомфортно играть. Я чувствовал, что у них совершенно другой менталитет. Они не только говорят на другом языке, а вообще другим воздухом дышат. Публика чудесная, ничего плохого не хочу сказать, но сначала было непривычно. Кроме того, я тридцать шесть часов добирался. Из самолёта практически сразу на сцену. В общем, это было приключение.
В жизни можно испытывать удовольствие и даже счастье, но счастье, которое испытываешь на сцене, не с чем сравнить.
— У нас сегодня будут те, кто только в начале пути. Пожелайте им состояться в музыке.
— Желаю им удачи. Но главное — любви к музыке, потому что если она искренняя, то всё получится.
