Игорь Мухин: «Девяностые были эпохой»

30 ноября 2018 г.Виктория Мусвик
Игорь Мухин: «Девяностые были эпохой»

В Арт-галерее Ельцин Центра проходит выставка одного из самых ярких и влиятельных современных российских фотографов – Игоря Мухина – «Наши 90-е. Время перемен».

С автором побеседовала Виктория Мусвик – фотографический критик, преподаватель и куратор, приглашенный исследователь ЕГУ (Вильнюс). Преподавала курсы «Теория фотографии», «История фотографии», «Исследования визуальности и анализ изображения», «Художественная критика и культурная аналитика» в МГУ и ЕГУ, фотоакадемиях и новостных агентствах. Публиковалась в фотографических изданиях Photographer.ru, «ФотоАрт», «Фотофонд РИА», «Фототехника и видеокамеры», газетах The Art Newspaper Moscow, «Коммерсант», «Время новостей», «Московские новости», журналах и сетевых изданиях «Искусство», «Власть», Calvert Magazine, Polit.ru, Russ.ru. В августе 2016 года курировала выставочную программу классической и современной литовской фотографии и была председателем жюри на фотографическом фестивале в Угличе.

– Давай начнем разговор с твоих первых проектов. Девяностые ведь выросли из восьмидесятых. Я, наверное, не знаю другого автора, у которого настолько получилось бы передать нерв того времени, его сильную эмоциональную составляющую. В конце восьмидесятых я была подростком – и да, именно так все и чувствовалось! Твои «Фрагменты» и «Монументы» показывали, как на рубеже восьмидесятых-девяностых уходит прежний строй, а снимки персонажей рок-тусовки – как на его развалинах возникает что-то совсем новое. Почему тебя заинтересовал этот момент перехода?

– Снимки героев рока были моим первым осознанным проектом. Это началось еще в 1983–1984 годах. Я тогда работал в институте «Моспроект», там была творческая атмосфера. Был свой ДК. Были подпольные концерты «Аквариума» – я на него тогда так и не попал, кстати. Были выступления Льва Рубинштейна, Дмитрия Пригова. Люди обменивались музыкой. И там был один человек, который на машинке в свободное время печатал выборки из подпольных рок-журналов. В них были интервью, описывались музыкальные проекты, были Цой, Гребенщиков, «Зоопарк». Чуть позже у меня появился интерес: а что это за люди? В 1985-м началось послабление, появились концерты, можно было ходить в Курчатник. Тогда же прошел XII Фестиваль молодежи и студентов. Еще до этого я познакомился с Пауком, с «Коррозией металла». Вокруг меня были необычные персонажи, их нельзя было не снимать! У Паука, например, отец был, кажется, академиком. Представь: в академической квартире происходят репетиции группы «Коррозия металла»! Им нужен был фотограф: почему было не присоединиться, не раскрыть эту тему? И не только про металлистов, а чуть шире.

– Проект о роке и «Молодежь в городе» – это одно и то же?

– Да. Проект о роке был в двух плоскостях: в кадр попадали и музыканты, и их слушатели. Темой для исследования была новая публика, которая тогда появилась и не боялась модно одеваться, носить красные носки, прически. Ее еще не было в условном 1983-м или 1981-м. Точнее, тогда они были, но сидели в подполье. И вдруг они вышли на улицу, и их стало видно.

– А сколько лет ты снимал эту среду? Тогда ведь очень быстро шло развитие, и каждый следующий год был не похож на предыдущий.

– Все закончилось в 1988-м. Ушел ореол подполья: начали делать официальные пластинки, группой «Кино» занялись специалисты, появился Юрий Айзеншпис. Концерты переместились из клубов на стадионы, то есть это не 40 или 400 человек, а 40 тысяч человек. Поменялся формат. Появились охрана, билеты – и дистанция. В общем, родилась система шоу-бизнеса, возник барьер, и стало резко неинтересно.

– Ты связываешь эту дистанцию со временем? Или это только про рок?

– Нет, понятно, что время в целом развивалось. Я застал, например, поклонников панков и хиппи. Они были с длинными волосами, ходили в поношенном и рваном – это был протест. Но время изменилось, длинные волосы и рваные джинсы вошли в моду, это потеряло ореол подполья. Оказалось, что рваные джинсы стоят в два раза дороже, чем не рваные, и они уже не являются протестом. Еще недавно если человек был панком, то он попадал в дурдом за прическу. А потом этим воспользовался шоу-бизнес: надо посетить парикмахерскую, чтобы пойти на модную вечеринку. В общем, вдруг вся сфера, которую я снимал, видоизменилась.

– Что было потом?

– Проект о молодежи – это 1985–1988 годы. На это накладывается тот факт, что 1985 год – это ещё и мое знакомство с Александром Лапиным, Алексеем Шульгиным, Сергеем Леонтьевым, Владиславом Ефимовым. Начались выставки. Шульгин в 1987 году образовал группу «Непосредственная фотография», куда вошли и Александр Слюсарев, и Борис Михайлов. Было видно, что они делают действительно цельные проекты, с четкой последовательностью кадров, которая была в голове у автора, запрещавшего перемешивать снимки. Они показывали папки, которые снимали еще в 1960-е, это на меня влияло. Я увидел и Лялю Кузнецову, Владимира Сёмина, Валерия Щеколдина, Юрия Рыбчинского. Они снимали, условно говоря, жизнь. Появилось творческое объединение «Эрмитаж», которое организовал Леонид Бажанов. В 1986–1987 у него были большие ретроспективы Эдуарда Штейнберга и Вадима Захарова. А у меня в 1988 году появилось чувство, что один проект я заканчиваю – то, что сейчас я собрал в книжке «Я видел рок-н-ролл». Нужно искать другие темы. Я занялся концептуальной фотографией.

– Итак, в 1988-м ты закончил снимать проект про молодежь и рок.

– Да, и сразу начал серию о фрагментах наглядной агитации и исследование советского монументального искусства. Чуть позже появились «Скамейки».

– Почему тебя вообще заинтересовали эти обломки прежнего строя?

– В 1988-м мне показалось, что советская наглядная агитация стала исчезать на глазах: ее перестали подкрашивать, а монументы – обновлять. В принципе, до меня это уже исследовали и Эрик Булатов, и Илья Кабаков. Но мне было важным зафиксировать, как это выглядело. Потому что иначе картины Булатова и Кабакова в будущем попадут в вакуум, будет непонятно, с чем они вели диспут. Хотелось показать документально, как это выглядело, ведь оно может уйти навсегда. Что не просто художники воплощали свои фантазии, а на улицах была реальная пропаганда. Вспомни тексты Гребенщикова или групп «Телевизор», «Ноль»: казалось, что памятники и улицы Ленина исчезнут.

– А они оказались живучими. Федор Чистяков недавно по поводу своей «Улицы Ленина» сказал: мол, казалось, что этого больше не будет, а вот оно, снова цветет. Когда ты перестал снимать эти осколки, в 1991-м?

– Последние «Фрагменты» сняты в 1992 году. Но знаешь, если следить за Инстаграмом, то люди сейчас залезают в заброшенные предприятия и пионерлагеря, и там сохранились тонны этой агитации, в прекрасном состоянии. Это территория сталкеров. Заводы остановились, машины продали на металлолом, а агитация осталась. Что касается «Монументов», то я начал их в том же 1988-м, а в моей недавней книжке есть фотографии, сделанные и в 2017-м. То есть я их практически беспрерывно снимал тридцать лет. И в 2017-м я снова предпринял поездки и в Москве тоже снимал: меня интересует, как выглядит современная пропаганда. И в 2000-х интересовало. Была бетонная, а стала из бронзы.

– Был ли у тебя какой-то перелом в начале 1990-х, когда ты решил, что теперь будешь снимать что-то новое? Тогда ведь вообще у многих было ощущение победы. В 1991-м году.

– Сначала я продолжал ездить. Тогда была такая экономическая ситуация, что, заработав небольшую валюту, можно было ее выгодно поменять на рубли. И эти средства позволяли путешествовать, летать самолетами, арендовать гостиницу в бедствующей стране. Я ездил в Крым, на Кавказ. Там были курорты, которые я, возможно, посетил в детстве. Это были поездки за монументальной пропагандой. Мне было важным найти садовую скульптуру второго ряда, которая встречалась в моем детстве, например, в пионерлагерях и санаториях. В Москве монументов второго ряда практически не было.

– Ты специально много ресурсов вкладывал в такие независимые исследовательские поездки?

– Да. Ну, и я, конечно, снимал что-то параллельно. Фотографировал витрины, но не людей. Психологическое состояние было настолько напряженным, что другого человека снимать было невозможно, люди были раздражены. Поэтому в начале девяностых я больше занимался концептуальной фотографией. Например, у меня есть проект, посвященный советским урнам, в середине девяностых я начал «Огород».

– Когда ты перестал ездить по стране, а сосредоточился на Москве?

– Когда потерялся интерес к новой России. Тогда не было отечественной инфраструктуры – книжки, каталоги делались только на Западе. И вот у людей, которые обладали деньгами, исчез интерес к документальной фотографии. Это где-то 1991–1993 годы. Тогда появился интерес к художникам, но он полностью пропал к документальным фотографам.

– С чем ты это связываешь?

– К тому моменту было сделано множество высказываний на эту тему. Вышла финская книжка «Инаковидящие», вышел альбом Мизиано в Швейцарии, вышли испанская, итальянская книжки Баскакова, прошла выставка галереи Corcoran. Всего девять книжек, люди набрали некоторый материал, которым маленькая Европа, да и Америка насытились. Когда страна только открылась, у них был интерес: а как это могут снять сами русские? В чем их душа? Достоевский, Чехов? Возник интерес к другой русской фотографии, что тут же насытили десятками выставок.

– В общем, к середине девяностых ты перестал ездить и начал снимать Москву.

– В тот момент я решил определить для себя, какие фотографы мне интересны. Было два пути. Вот Картье-Брессон – фотограф-путешественник. Россия – это же клондайк для путешествующего фотографа, провинция здесь очень фактурная. А вот второй автор – Робер Дуано. Во Франции весь рынок открыток, плакатов, книжек – везде лежат его работы. В нем меня заинтересовало то, что он снимал только Париж. Человек прожил жизнь, 60 лет, снимая один город. Выбирая между фотографом-путешественником и фотографом, ведущим оседлый образ жизни, я подумал, что последний мне стал интересен больше. Понимаешь, у фотографа всегда есть мечта, что он поедет куда-то снимать, и там будет вдохновение. Город снимать труднее, потому что ты живешь, а он не меняется.

– Мне кажется, меняется очень многое. Одежда меняется, вид улиц. Да вот даже то, что появилось много велосипедистов.

– За тридцать лет мы видим перемены, за год-два, даже за десять он не меняется. Город – довольно сложная тема. В общем, с 1994-го я решил снимать Москву, снимать «жанр».

– Ты называешь такую фотографию «жанровой»?

– Не знаю, какой правильный искусствоведческий термин, но для меня «жанр» – это съемки города, в которых могут присутствовать и архитектура, и люди, и животные.

– Как ты себя вообще определяешь – репортер, документальный фотограф, художник?

– Я не фотожурналист, потому что фотографии мне никто не заказывал, никто их не покупал. И я в принципе не хроникер, у меня нет заказчиков, я заказываю сам у себя.

– У тебя нет проекта конкретно про девяностые?

– Мы же в девяностые не знали, что это «те самые девяностые». Мы вот сейчас живем расслабленно, не понимаем концентрацию времени. Может быть, надо сегодня куда-то поехать, но мы не всегда знаем, куда бросить силы и что будет важным через пять или десять лет.

– Помню, ты говорил, что в какой-то момент в девяностых решил, что будешь делать в основном позитивную фотографию. Это действительно было так?

– Нет, делал разную. Просто востребована была позитивная. Потому что дело происходило посреди войны. Начиналась вторая чеченская война, были бесконечные взрывы троллейбусов.

– На выставке в Ельцин Центре будет в основном оптимистичная фотография? Девяностые как эпоха надежд?

– Здесь у выставки есть четкий контекст: целый музей, в котором есть своя энергетика, много трагического. У кураторов моей выставки, как я понимаю, появилась идея показать девяностые по контрасту, в основном положительные эмоции.

– Мне кажется, самое ценное в Ельцин Центре – это то, что музей пытается восстановить весь контекст, в том числе негативные события и эмоции. Но в обществе сейчас есть миф о «лихих девяностых», которые противопоставляются нашему позитивному времени, он мне кажется не совсем честным. Сейчас, похоже, снова востребована только позитивная фотография?

– Сейчас общество, полагаю, защищается от правды. Люди готовы платить за оптимизм. Чуть-чуть перегибаешь с правдой и всё – это можно только дарить.

– Тем не менее твои последние книги не сказать, что слишком оптимистичные.

– Вот они и продаются довольно долго. А книжка про оптимизм сразу уходит. «Фрагменты», кстати, тоже почти не печатались и не выставлялись. Только куратор Юлия Аксёнова кое-что показывала.

– Я тоже это замечаю. Но документальная фотография разве не находится в середине, между так называемыми «лакировкой» и «чернухой»?

– Знаешь, вот если взять фотографии Картье-Брессона, сделанные в Советском Союзе, он показывает, что миллионы сидят или вышли из лагерей? Показывает, что есть диссиденты?

– Но это ведь «прямой взгляд». Вот мы видим у него, допустим, неулыбчивые лица или как устроен быт, и делаем выводы – именно это его поразило как человека извне системы. Конечно, он не мог видеть то, что ему не показали. Но мне его снимки кажутся противовесом и тому, и другому.

– Тем не менее, он ни разу не показывает, как люди живут. Он показывает их на улице, но особо не заходит в помещения. Там нет каких-то жестких похорон, нет снимков Михайлова танцующих женщин, у которых мужчины погибли на войне… Знаешь, фотограф, снимая портрет, может снять человека задумчивым, грустным плачущим, улыбающимся в рамках одной фотосессии. И ты, по сути, можешь манипулировать – при съемке, при отборе: если человек кричит, он останется в истории кричащим. И потом, ты фотографируешь, это остаётся на эмульсии фотоплёнки, с этой плёнкой ты живешь, это будет тебе потом попадаться. Когда отец умер, я взял фотоаппарат, но снимков в гробу не делал, это психологически очень сложно. Иногда есть тема, но не хочется ее забрать с собой и хранить.

– Для тебя девяностые закончились в какой-то момент? Это было резкое окончание эпохи – в эмоциональном смысле?

– Нет. Жизнь за окном не изменилась. Так же метро ходило, поликлиники, фабрики работали. Жизнь была монотонная. Один премьер-министр, другой премьер-министр, президент сменился. Какие-то партии кругом, союзы – Лужков, Черномырдин улыбающийся.

– Надо же, для меня все было совсем иначе. Помню, что уехала осенью 1999-го на четыре месяца, а вернулась в другую страну, и ее не узнала. Эпоха закончилась, и начались процессы, которые мне казались очень тяжелыми – то, как Ельцин ушел, какой-то обрыв всего, нашисты на улицах.

– Просто ты реагируешь очень эмоционально. И, наверное, на улицу, на митинги тогда не очень выходила.

– Я действительно не ходила на митинги после августа 1991-го. Но мне кажется, в твоей фотографии как раз очень заметно, как одна эпоха сменяет другую, и ты это фиксируешь в моменте.

– Понятно, что людей с портретом Путина я мог снять только, начиная с 2000–2001 года. Но, например, я снял митинг коммунистов, который охраняют казаки, и это 1995–1996 год. Сталин появляется в те же годы. Колонна людей в камуфляже – практически как те, кто поехал воевать в Донецк или Луганск, а это 1998-й год. Я, кстати, был сначала единственным из фотографов, кто ходил на эти митинги.

– То есть ты почувствовал, что это надо снимать.

– Какие-то митинги охраняли казаки, какие-то – люди в камуфляже, или просто братки. Союз офицеров непонятный. И это 1996-й год. То есть появление "нашистов" могло восприниматься даже с положительной эмоцией, потому что вот эти хотя бы кем-то контролируются. В принципе, какие-то темы не прямые, а опосредованные, конечно, видны. Но главное, то, что девяностые были эпохой, понятно сейчас, двадцать лет спустя. Большие события видны только с расстояния.

Другие новости

День города

Программа Музея Бориса Ельцина ко Дню города

Программа Музея Бориса Ельцина ко Дню города
День города – значимое культурное событие Екатеринбурга. Каждый проводит праздник по-своему. Для кого-то это возможность провести время вместе с близкими, для кого-то – насладиться увлекательными городскими событиями или более глубоко погрузиться в историю Екатеринбурга.
23 июля 2019 г.
Спектакль

Театральная платформа «В Центре» открывает новый сезон

Театральная платформа «В Центре» открывает новый сезон
Очередной сезон Театральной платформы «В Центре» завершился двумя премьерными спектаклями. Оба были приглашены к участию в театральном фестивале «Реальный театр», который ежегодно проходит в первых числах сентября в Екатеринбурге.
19 июля 2019 г.
Лекция

Зара Арутюнян: «Насилие не приживается там, где уважение и достоинство»

Зара Арутюнян: «Насилие не приживается там, где уважение и достоинство»
В мае Ельцин Центр поддержал акцию #ISHAPEMYWORLD, разместив на своих площадках плакаты со специальным QR-кодом. В рамках акции 21 июня психолог Зара Арутюнян прочла лекцию «Насилие. Каким оно бывает и как его распознать».
18 июля 2019 г.

Льготные категории посетителей

Льготные билеты можно приобрести только в кассах Ельцин Центра. Льготы распространяются только на посещение экспозиции Музея и Арт-галереи. Все остальные услуги платные, в соответствии с прайс-листом.
Для использования права на льготное посещение музея представитель льготной категории обязан предъявить документ, подтверждающий право на использование льготы.

Оставить заявку

Это мероприятие мы можем провести в удобное для вас время. Пожалуйста, оставьте свои контакты, и мы свяжемся с вами.
Спасибо, заявка на экскурсию «Другая жизнь президента» принята. Мы скоро свяжемся с вами.