«Поговорим просто так. Поговорим о вещах необязательных и потому приятных». Так начинает Фазиль Искандер свой рассказ «Начало» — и в то же время говорит о самом важном: о совести, свободе, человеческом достоинстве. Смех, ирония, тропы национальной памяти — всё это стало его языком против страха в эпоху застоя.
Об одном из важнейших писателей позднего СССР в Ельцин Центре в Екатеринбурге рассказала литературный критик и доктор филологических наук Наталья Иванова. Её выступление 6 мая стало второй лекцией авторского цикла «Длинные семидесятые».
Время, в котором стоим
«Время, в котором стоим» — так определил эпоху сам Искандер в романе «Сандро из Чегема». Наталья Иванова подчеркнула: несмотря на то, что семидесятые годы позже стали именоваться застоем, это был один из самых продуктивных периодов советской культуры. В эти годы работают Андрей Тарковский, Георгий Данелия, Алексей Герман, Юрий Трифонов, каждый из которых по-своему транслирует внутреннюю свободу в пронизанной идеологией стране.
Для Фазиля Искандера пространством творческой свободы стала мифическая Абхазия, созданная им в литературе. Подобно тому, как Гоголь создавал миф о Малороссии из Петербурга, Искандер создаёт литературную Абхазию, живя в холодной Москве. Между реальной родиной и её образом пролегает поэтическая дистанция, и тоска по дому становится творческой силой.
«Я русский писатель, но певец Абхазии»
Искандер родился в многоязычном Сухуме. Его дед по отцовской линии — иранец Ибрагим-бей — построил в Абхазии кирпичный завод. Отец писателя — Абдулла Искандер — был депортирован из СССР в 1938 году, когда Фазилю было десять. Он отказался принять советское гражданство, и его выслали как «иностранного подданного». Фазиль больше никогда не видел отца.
Эта ранняя утрата стала глубокой травмой — не только семейной, но и экзистенциальной. Он долгие годы пытался выяснить судьбу отца, рассылая запросы, добиваясь информации через справочные службы. Лишь в конце 1950-х он узнал, что Абдулла Искандер умер в Иране в 1957 году.
Семья жила в интернациональном дворе, где соседствовали греки, армяне, евреи, русские, абхазы. Это раннее ощущение многообразия стало основой литературного мира Искандера. «Я русский писатель с иранской фамилией, но певец Абхазии», — говорил он. Писал исключительно по-русски, но его этика, ритм, образ жизни — оттуда, с юга, утверждает Наталья Иванова.
Смеховая поэтика и эпическая сила
Творческий взлёт Искандера начался с повести «Созвездие Козлотура» (1966), опубликованной в журнале «Новый мир». Её главный герой — гибрид козла и тура, выведенный в советском колхозе, — становится абсурдным символом идеологических кампаний. За этим весёлым сюжетом скрывается критика произвола, ироническое разоблачение системы.
Главный герой последующего романа-эпопеи «Сандро из Чегема» — трикстер, рассказчик, герой без возраста. Дядя Сандро сочетает в себе народную мудрость, ироничную бесстрашность, жизнерадостность и моральную независимость. Через него Искандер создаёт кавказскую версию эпоса — с юмором, языковой игрой и глубокими историческими пластами.
Мул, буйвол и свобода
Искандер часто выводит в качестве героев не только людей, но и животных. В новелле «Рассказ мула старого Хабуга» повествование ведётся от имени мула, который размышляет о мире не менее тонко, чем философ. А в новелле «Широколобый» буйвол выбирает смерть в море, лишь бы не быть забитым — это аллегория свободы, вложенная в образ животного.
Такие эпизоды, по словам Натальи Ивановой, сопоставимы с лучшими страницами Толстого. Они наделяют природу этической глубиной и создают образ цельного, справедливого мира, в котором живое — выше идеологии.
«Метрополь» и цена молчания
В 1970–80-х Искандер был признан в СССР и за его пределами. Он публиковался в центральных журналах, но не был членом партийной номенклатуры. Искандер участвовал в создании самиздатовского альманаха «Метрополь» (1979), однако открытым диссидентом не стал. Он верил в силу смеха — как в этический, а не политический жест.
«История не предоставила нашему поколению права выбора, и требовать от нас большего, чем обыкновенная порядочность, было бы нереалистично», — говорит персонаж одного из его рассказов. Это мог бы сказать и сам Искандер, считает Наталья Иванова.
В годы перестройки он был избран депутатом, но в Верховном Совете не выступал ни разу и вскоре сложил полномочия.
Последнее слово
В поздние годы Искандер сблизился с православием, был крещён и принял имя Василий. Его повесть «Пшада» — это история генерала-абхаза, который, находясь на пороге смерти, вспоминает забытое слово на родном языке. Оно означает «душа». Это слово возвращает его к истоку — как финальный штрих к целой жизни, написанной сквозь призму иронии и совести.
«Сандро из Чегема» — роман без конца. Его герой не умирает, потому что память и язык, если они наполнены любовью, не подвержены смерти. Как и сам Искандер — живой, смешной, пронзительно серьёзный — остаётся с нами, резюмировала Наталья Иванова.
