«Да заработай ты уже!» — говорим мы зависшему смартфону. Ласково похлопываем по капоту заглохшую машину. Разговариваем с кошкой в полной уверенности, что она нас понимает. Всё это проявления анимизма — веры в то, что у животных, вещей и даже машин есть нечто вроде души. Антропологи долго считали анимизм заблуждением, но, похоже, эта черта глубоко укоренена почти во всех культурах. А на космической орбите эта склонность одушевлять нечеловеческое раскрывается с особенной силой.
Феномену астроанимизма — особых отношений, которые складываются у космонавтов с окружающими их на орбите предметами, — была посвящена очередная лекция цикла «Космос в центре внимания». Её прочитал в Ельцин Центре в Екатеринбурге 23 октября Денис Сивков — социальный антрополог, кандидат философских наук, доцент РАНХиГС, который занимается социальными исследованиями космоса: изучает места, практики, символы и ценности, так или иначе связанные с его освоением.
Как антропологу изучать сообщество космонавтов, если попасть в космос почти невозможно? Почему инженеры, своими руками собирающие роботов, считают их живыми? Зачем космонавты разговаривают со станцией и растениями — и даже разыгрывают Центр управления полётами? И что общего у орбитального полёта с шаманскими практиками народов Сибири и Амазонии? На эти вопросы лектор постарался ответить, опираясь на дневники советских и российских космонавтов.
«Космос делают люди — так или иначе своими руками, во взаимодействии друг с другом, — начал своё выступление антрополог. — Но сегодня моя история будет про то, что там, оказывается, есть кто-то ещё».
Дневники вместо экспедиции
Чтобы понять, как устроено то или иное сообщество, антрополог должен надолго — обычно примерно на год — погрузиться в его жизнь в качестве наблюдателя. С космонавтами этот метод не работает: из восьми миллиардов землян в космосе побывало немногим более шестисот пятидесяти человек, и попасть к ним «в поле» рядовому исследователю практически невозможно.
Выход предложила американская коллега Дениса Сивкова — антрополог Деббора Батталья. В США ей попался переведённый на английский дневник советского космонавта Валентина Лебедева, проведшего в 1982 году на станции «Салют-7» 211 суток. Прочитав его, Батталья удивилась: личные записи космонавтов оказались поразительно похожи на полевые дневники самих антропологов. А значит, их можно изучать как документы, которые «коллеги-космонавты» вели будто бы для нас.
На русском языке дневник Лебедева вышел в открытом доступе только в 1994 году. Опубликовать его на родине космонавт хотел ещё в 1980-е, но столкнулся с цензурой: те, кто принимал решения, не желали, чтобы космонавт выглядел обычным человеком. А именно таким он и предстаёт на страницах дневника. Жанр космического дневника тянется от записей руководителя подготовки отряда космонавтов Николая Каманина до мемуаров итальянки Саманты Кристофоретти, летавшей на МКС, — и почти в каждом из них есть откровенные детали, заметно корректирующие парадный образ покорителя космоса.
Один из таких сюжетов — памятный полёт 1985 года, свёрнутый из-за болезни командира экипажа «Салюта-7» Владимира Васютина. Он скрыл недомогание от медкомиссии, чтобы не уступить место дублёру, но в условиях изоляции болезнь обострилась. В дневнике бортинженера Виктора Савиных сохранилась почти будничная запись о том, как по просьбе главы НПО «Энергия» Валентина Глушко на сеанс связи привели экстрасенса, в которого руководитель советской космической программы верил. «Тот попытался внушить больному, что сейчас снимет симптомы, но чуда не произошло — может быть, потому, что пациент воспринял это со скепсисом», — прокомментировал лектор.
Экспедицию в итоге всё равно пришлось прервать. Но из короткой записи мы узнаём, что у главного человека советской космонавтики был личный экстрасенс. Таких странных, не вяжущихся с хрестоматийным образом космоса деталей в дневниках очень много. Важно, подчёркивает Сивков, что космонавты — вполне обычные люди, которые просто стараются прожить свою лучшую жизнь, только в невесомости.
«Заблуждения дикарей»
Читая дневники, антрополог обнаружил в них множество взаимодействий космонавтов с «нечеловеческими существами» — и понял, что те практикуют анимизм. Этот термин ввёл в XIX веке один из основателей антропологии Эдуард Тайлор — как название «заблуждения дикарей», якобы застрявших в развитии и наделяющих душой предметы, животных и ландшафты. Однако в конце XX века отношение к анимизму в науке резко изменилось.
Антрополог Эдуардо Кон, автор книги «Как мыслят леса» (она переведена на русский язык), четыре года прожил среди индейцев руна в эквадорской части Амазонии и предложил понимать анимизм не как веру, а как знание: знание о том, что у нечеловеческих существ — животных и вещей — есть черты, которые традиционно приписывают только людям.
Свой тезис Кон иллюстрирует чучелом сокола, которое мастерят индейцы руна. На наш взгляд, оно сделано грубо: мы бы добавили перьев и прорисовали глаза пореалистичнее. Но чучело работает — отпугивает от посевов длиннохвостых попугаев. Работает потому, что руна смотрят на него не «глазами Микеланджело», а глазами попугая, которому важны не тонкие детали, а немногие «знаки соколиности»: форма крыльев, перья, наличие глаз. Чтобы выжить в сельве, индейцы научились видеть мир глазами других существ.
Этот ход мысли называют перспективизмом. Его суть в том, что когнитивные способности у всех живых существ схожи, а вот тела — разные, и именно тело мешает выйти навстречу другому. Похожие практики антропологи описали и в Сибири, и в Северной Монголии. Работают они не только с животными, но и с людьми: многие народы называют «людьми» только себя, а чужаков — иначе (само слово «руна» и означает «люди»).
Ожившие машины
Анимизм распространяется и на технику. Антрополог Кэтлин Ричардсон изучала техноанимизм в компаниях Японии и США, где создают роботов, и обнаружила, что сами разработчики считают свои машины живыми. Казалось бы, они-то знают, что собрали робота своими руками, — но в процессе разработки и тестирования наделяют его человеческими чертами. В какой-то момент Ричардсон поймала на этом и себя: калибруя программу распознавания лиц, она звала робота по имени и настойчиво добивалась, чтобы его взгляд встретился с её. «Я его снова потеряла в одно мгновение», — пишет она, осознавая, что думает о машине как о живой.
Антрополог Альфред Гелл пошёл дальше и описал «транспортный анимизм». У его «Тойоты» было личное имя; он всерьёз считал бы предательством, если бы она сломалась ночью вдали от дома, и винил бы в этом саму машину, а не механиков. «Рационально я понимаю, что такие чувства причудливы, но 99 процентов автовладельцев наделяют свои машины индивидуальностью примерно так же, как я, — пишет Гелл. — По сути, это форма религиозной веры».
«Давай будем дружить»
От предварительных размышлений лектор перешёл к космосу. Самую, по его мнению, яркую историю оставил в своём дневнике космонавт Юрий Усачёв. На относительно молодой тогда Международной космической станции во время его экспедиции стала раз за разом срабатывать ложная тревога — в том числе ночью, по несколько раз за неделю. Экипаж нервничал и не высыпался.
Усачёв вспомнил прочитанный когда-то рассказ грузинского автора о том, как хозяин припугнул нецветущее дерево, пригрозив срубить его, — и весной оно зацвело. Космонавт решил поступить наоборот и однажды утром вслух заговорил со станцией:
«Ты, конечно, привыкла к работе с первым экипажем. Они очень много сделали для тебя, и мне понятна ваша взаимная любовь. Но они должны были улететь и улетели, ничего не поделаешь. Теперь мы будем работать с тобой, будем ухаживать и любить тебя не меньше. Давай будем дружить и помогать друг другу. Ты хорошая, ты всё понимаешь и чувствуешь, что я тебе говорю».
«Не скажу, что всё изменилось вдруг, но что-то поменялось в самой станции, в наших взаимоотношениях», — записал потом Усачёв. Так православный космонавт, в чьём дневнике немало отсылок к религиозному опыту, вдруг предстал астроанимистом: он считает станцию живой и способной отвечать на любовь.
Запах детства
Разговаривал Усачёв и с растением. Американцы прислали на станцию чабрец, чтобы проверить, будет ли он расти. На орбите острый дефицит запахов: там пахнет в основном мусором, человеческим потом и «электросваркой» — так космонавты называют запах, возникающий при контакте космических лучей с металлическим корпусом. Оторвав листочек и растерев его в пальцах, Усачёв вдохнул сильный аромат — и заговорил с чабрецом, извиняясь:
«Я знаю этот запах с детства. Мы собирали чабрец в степи на буграх для заварки чая. <…> Ещё раз, извини, маленькое растение. Этот ни с чем не сравнимый чабрец. Вдыхаю всей грудью — до чего же здорово!»
Запах оказался машиной времени, уносящей в детство. Космонавты вообще нежны к растениям: Валентин Лебедев однажды не удержался и съел присланный на посадку лук, а потом ещё несколько недель уверял Землю, что тот растёт. А американский астронавт Дон Петтит в начале 2010-х выращивал на МКС кабачки и, поражённый живучестью единственного выжившего растения, стал вести от его лица дневник. Записи «кабачка-космонавта» собрали огромную аудиторию и были опубликованы на сайте NASA — ещё один пример взгляда на станцию чужими глазами.
Эффект обзора
Начиная примерно с 1970-х годов космонавты, которых набралось уже несколько сотен, стали в один голос говорить об особом, почти религиозном чувстве благоговения в космосе. Астронавт Рон Гаран посвятил этому книгу «Орбитальная перспектива» (на русском она вышла под названием «Из космоса границ не видно»). А журналист Фрэнк Уайт дал этому переживанию имя — «эффект обзора»: недоступное больше никому видение Земли, вызывающее благоговение не перед Богом, а перед планетой, которую хочется спасти.
Валентин Лебедев, будучи атеистом, называл свои ежедневные подлёты к иллюминатору «сходить в церковь». А если работы было слишком много, записывал: «К сожалению, сегодня не сходил в церковь». «Я понял, почему люди хотят ходить в церковь, — писал он, — потому что увидел то, что они видят там, глядя в иллюминатор на Землю».
Бесконечность в консервной банке
Казалось бы, орбита даёт один-единственный способ смотреть — на Землю. Но на деле даже самая маленькая станция оборачивается бесконечным пространством. В невесомости нет верха и низа: войдя в «Салют-7» ногами вперёд, Лебедев не узнал станцию и был вынужден заново перестраивать восприятие, приказав себе считать полом то, что на Земле было бы потолком. В одном и том же объёме можно увидеть множество разных «комнат» — в зависимости от положения тела.
В этом мире вещи живут собственной жизнью. Устанавливаешь прибор — не подходит; оставляешь его, занимаешься другим — а он сам вдруг встаёт на место. В невесомости подчас надо идти за предметом, а не навязывать ему свою динамику движения — не угадаешь.
Главная же проблема на станции — потерянные вещи: одну важную деталь, по словам астронавтов, нашли лишь через восемь лет. Предметы уносит потоками воздуха и затягивает за панели. И тут выясняется, что космонавты вовсе не вычисляют траектории «синусами и косинусами»: Лебедев, чтобы найти уплывший светофильтр, рвал бумажки и смотрел, куда их понесёт поток. «Мы нормальные люди, мы такие же, как вы», — словно говорит он этим читателю. В невесомости летает всё, включая еду: рассыпавшуюся гречневую кашу приходится, «как рыба в аквариуме», ловить ртом.
Шаманский юмор
Отдельная глава космического быта — розыгрыши. Первый французский космонавт Жан-Лу Кретьен, прилетевший на «Салют-7» в 1982 году, привёз экипажу страшную маску Квазимодо — похожую на ту, что Лебедев видел в детстве в фильме «Игрушка». Лебедев и командир Анатолий Березовой разыграли с ней Центр управления полётами: во время телесеанса космонавт выплыл в кадр в «изуродованном» виде — «такого репортажа ещё не видели». Позже Лебедев пугал маской врачей уже на Земле, во время восстановления.
Юрий Усачёв как-то спрятался в отсеке станции «Мир» и схватил за ногу напарника, искавшего его в темноте. А космонавт Валерий Рюмин (его не стало в 2022 году) провернул, пожалуй, самый изощрённый розыгрыш: с помощью незаметных тросиков заставил «ожить» выходной скафандр «Орлан». Во время сеанса связи в наушниках раздался стук, люк открылся, и в кадре появился «говорящий» скафандр — речь была заранее записана на магнитофон. В ЦУПе сначала растерялись, а потом рассмеялись. Были и «мгновенно выросшие» за две недели огурцы, которые экипаж втихомолку подменил.
Все эти шутки Сивков называет своего рода «шаманским юмором» — термином, который предложил датский антрополог Мортен Педерсен, изучавший народ дархатов на севере Монголии. Шаман шутит так, что невозможно понять, правда это или нет, — и этим показывает, что реальность многослойна. Космические розыгрыши устроены так же: они выражают стойкое ожидание, что на станции, где вообще-то никто не может появиться, всё время кто-то присутствует. Недаром Лебедев, приняв однажды колышущийся в потоке воздуха предмет за мышь, с сожалением записал: жаль, что это была не мышка.
Астроанимизм, оговаривается антрополог, — не единственный способ познания мира на орбите. Но он оказывается важным средством там, где все средства хороши. Священник из Звёздного городка рассказал Сивкову, что перед полётом космонавты по традиции ездят в Троице-Сергиеву лавру — кто-то из искренней веры, кто-то в качестве ритуала. В ситуации, где тебя от бесконечности отделяет лишь несколько сантиметров металла, кажется, что годится любое средство. В том числе — разговор со станцией.
Цикл «Космос в центре внимания» завершится в ноябре лекцией, посвящённой русскому космизму.
