В Ельцин Центре в Екатеринбурге 27 февраля писатель Алексей Иванов на встрече с читателями представил свой новый роман «Невьянская башня». Он уже высоко оценён критиками, а также читателями, которых, как всегда, интересует не только «закулисье» писательского мастерства, но и подробности рождения новых романов об уральской истории.
Новый роман писателя рассказывает о борьбе Акинфия Демидова — русского предпринимателя из династии Демидовых, сына основателя горнозаводской промышленности на Урале Никиты Демидова — с демоном огня. Для знаменитого заводчика 1735 год оказался чрезвычайно тяжёлым. Семью раздирала вражда, приведшая к смертоубийству. Казённое следствие по недоимкам грозило разорением. В Петербурге никак не рассеивались подозрения, что Демидов чеканит фальшивые монеты. Граф Бирон, фаворит императрицы, вымогал огромную взятку. Горный начальник Татищев крепко взялся за раскольников — основную силу демидовских заводов, да так, что те ушли в леса. В довершение остановили Невьянский завод — главный в промышленной империи Демидовых: на завод напал демон огня, до смерти пугавший рабочий люд. В общем, настоящий детектив, изобилующий готикой и множеством незнакомых старинных словечек. Втянувшись в чтение, не можешь оторваться.
Встречу открыла продюсер писателя Юлия Зайцева. Она поблагодарила Ельцин Центр и поклонников творчества Алексея Иванова за тёплый приём и предложила задавать вопросы автору. Первый вопрос, конечно, был от неё:
— Я знаю тебя больше двадцати лет, и сегодня у меня возникла такая ассоциация: ты выстраиваешь свою горнозаводскую цивилизацию, как Гауди Саграда Фамилия. Это твоя заветная тема, твоё дело жизни. Молодые культуртрегеры, выросшие на твоей горнозаводской цивилизации, начали достраивать свои башни. И вот в прошлом году ты написал «Невьянскую башню» — это такая художественная квинтэссенция темы. Можно ли сказать, что ты достроил свою Саграда Фамилия?
— Мне, конечно, приятно такое сравнение, хотя, с другой стороны, Гауди умер, не доделав своего дела, а мне хочется доделать. Хотя, в принципе, это невозможно. Дело в том, что всё это существовало до меня, и моя задача была не создать, а сформулировать, найти слова для того, чтобы это было описано так, чтобы стало понятно всем. Надеюсь, что я эти слова подобрал правильно, раз они запали в сердце читателям.
— Ты не просто описал очевидное всем явление. Ты его реконструировал, по мелким артефактам собрал систему, — продолжила Юлия.
— Перебью тебя: ничего себе мелкий артефакт, Невьянская башня, — улыбнулся писатель.
Действительно, уникальную наклонную Невьянскую башню трудно назвать мелким арт-объектом. Построенная в 1721–1725 годах в центре Невьянска по приказу Акинфия Демидова, она достигает в высоту 57,5 метров. В её основании заложен фундамент 9×9 метров. Отклонение от вертикальной оси достигает около 1,85 м в верхней точке. Сегодня башня является символом Невьянска. Она изображена на гербе города. Ей посвящена серебряная монета Банка России 2007 года выпуска. В 1991 году была выпущена купюра с её изображением номиналом в пять уральских франков. Кроме того, башню выбрал своей эмблемой Демидовский институт, занимающийся изучением истории Урала.
— Ты собрал целое горнозаводское полотно. Думаю, люди этой горнозаводской цивилизации, которые были внутри, даже не представляли ту систему, которую ты вокруг них нарисовал.
Алексей Иванов рассказал, что ещё академик Безобразов в 80-е годы XIX столетия писал о существовании горного государства. И конечно, оно существовало по законодательным предустановлениям. Сам факт, что кто-то их разрабатывал, означает, что люди понимали: это отдельный мир, который существует по своим законам.
— Как человек простодушный, я принял всё за чистую монету и стал смотреть, какие ещё есть отличия уральского мира от общероссийского, какие структуры внутри этого мира сформировались сами собою, и начал это описывать, собирать воедино. Если есть моя заслуга, то в этом. Многие деятели науки, культуры и техники понимали, что Урал — это отдельный мир, и относились к нему как к отдельной цивилизации. Грум-Гржимайло, русский изобретатель, инженер металлург-теплотехник, в 20-е годы прошлого столетия, уже после революции, говорил, что по плану индустриализации нельзя уничтожать малые заводы Урала, потому что они являются огромной культурной силой. Я был не первым, но я собрал всё воедино, сформулировал, свёл в систему горные заводы, административное устройство, социальное устройство, мифологию, святых, промышленное искусство, добычу золота и самоцветов, добычу соли, увидел единство во всей этой сложной структуре. Ну да, это сделал я. Не скромно в этом признаваться, но так оно и есть, — рассказал писатель.
— Ты не ответил на вопрос: достроил ли ты этим романом свою Саграда Фамилия, или у тебя ещё есть какие-то темы, подтемы, которые ты будешь продолжать? Почему для тебя горнозаводская цивилизация — это Невьянская башня?
— У меня такая Саграда Фамилия, что на ней можно сколько угодно ещё шпилей надстраивать, всем места хватит, — улыбнулся Алексей. — Невьянская башня скорее её олицетворение. Дело в том, что горнозаводская цивилизация — это такая технологическая промышленная вещь, и, разумеется, её артефакты — это промышленные артефакты, то есть заводы, доменные печи, молоты, плотины, пруды, изменённые ландшафты и так далее. И я действительно мог выбрать, например, «„Царьдом“ на Невьянском заводе», но предпочёл «Невьянскую башню». Во-первых, потому, что она сама по себе прекрасна, полна тайн, легенд. Во-вторых, Невьянская башня — первый большой культурный артефакт, который имеет прямое отношение к горнозаводской цивилизации, но не является промышленным объектом. Она была построена как символ того, что этот мир существует и набрал такую мощь, что у него достаточно прибавочной стоимости, чтобы оплатить строительство объекта, не имеющего никакой прикладной, экономической ценности. Ну и, разумеется, если писать о горнозаводской цивилизации именно с культурологической точки зрения, то надо было опираться на Невьянскую башню и на такую фигуру, как Акинфий Демидов, который чувствовал самодостаточность этого мира, потому и требовал от властей отсоединения своей вотчины от законодательства всего государства.
— Башня — стержневая ось темы. Главная из объектов империи Демидовых. Она сама по себе яркий герой. С ней связано много мифов и легенд о фальшивомонетчиках, которых топили в подвале; архитекторах, которых сбрасывали с башни, чтоб они не повторили этот падающий шедевр. Тебе показалось недостаточно? — спросила собеседница писателя и ведущая встречи. — Зачем ты запустил в роман демона огня?
— Демон огня, — пояснил Иванов, — очень подходящая фигура. Огонь объединяет всю горнозаводскую индустриальную тему Урала. Если брать первую треть XVIII века, то огонь — это доменные печи, самосожжения раскольников, это тот костёр, в котором сожгли вогула Чумпина на горе Благодать. А кто может быть в огне? Демон, в крайнем случае — саламандра. Она у меня, кстати, упоминается. Я взял демона как фигуру, которая сюжетно объединяет разные истории.
Взаимоотношения человека и демона — давняя тема в литературе. Обычно человек заключает с демоном или дьяволом сделку. Фаустовский канон. Я его перевернул наизнанку. У меня Акинфий Никитич нанимает демона на работу. В этом суть индустриального мышления: всё, что можно приспособить для дела, человек с индустриальным мышлением и уральским менталитетом приспосабливает для дела. Демон должен работать, найдём ему место. Демон — олицетворение созидательных сил природы в чистом виде, которое не является ни добром, ни злом, но его можно направить и на добро, и на зло. Горнозаводская цивилизация — это цивилизация созидания, цивилизация строительства, поклонения труду, а не разрушению, власти и богатству. Роман об Урале уже нельзя писать в прежнем формате, сформированном соцреализмом, как «Каменный пояс» Фёдорова. Я считаю его большим художественным достижением, но сейчас его читать не будут. Он устарел по своему формату, по своему языку. Надо искать что-то новое.
Алексей Иванов сформулировал для себя три принципа, по которым должен строиться современный роман об историческом Урале. Первый: действие обязательно должно быть вписано в общеевропейский контекст, поэтому для «Невьянской башни» он выбрал формат готического романа. Невьянская башня и всё, что с ней связано, вполне настраивает на готику. Второй принцип: современный исторический роман должен строиться не на одном сюжете, а на контексте, поэтому в романе присутствует не только Невьянская башня, но история гонения раскольников, история строительства Васильево-Шайтанского завода, история борьбы за гору Благодать и другие исторические сюжеты того времени. Фигура демона позволила писателю связать их воедино. Третий принцип, не менее важный: современный роман должен строиться по современным литературным технологиям. Он должен быть таким, чтобы его было интересно читать. Когда автор соблюдает эти три правила, в итоге получается роман, который интересен огромному количеству людей, даже тем, кто не интересуется ни Уралом, ни Демидовыми.
Однако самого писателя часто сравнивают и с Фёдоровым, и с Маминым-Сибиряком.
— Считаю, что это неправильно. Мамина-Сибиряка подняли на котурны, но он воспринимал и представлял Урал несколько неправильно, — объяснил Иванов. — Он работал в конце XIX — начале XX века, и его культурной миссией было предъявить Урал частью России, сделать его таким же, как Россия. Его задачей было нивелировать уральскую самобытность. Все уральские типы у него похожи на общероссийские. Рабочие — это как бы крестьяне, заводчик — это купец, инженер — типичный интеллигент. Мамин-Сибиряк превращал Урал в Россию. Самобытность Урала от этого терялась. Чтение Мамина-Сибиряка мало что даёт в понимании Урала.
Это не я такой плохой, о нём и Бажов высказывался примерно в том же духе. Он написал, что Мамин-Сибиряк не увидел на Урале главного: человека труда, для которого труд — смысл жизни, основа всего; не увидел демонов, которых труд вызвал из недр Земли. А Бажов увидел, поэтому в культурном смысле первым писателем и главным писателем на все последующие времена будет Бажов. Когда меня сравнивают с Маминым-Сибиряком, я считаю, что это неправильно. Я, наоборот, пишу о том, чем Урал отличается от России, а Мамин-Сибиряк писал о том, чем Урал похож на Россию. Я продолжаю работать в тренде, заложенном Бажовым, а не Маминым-Сибиряком.
Иванов любит описывать профессиональные сообщества и при этом «копает» глубоко, вытаскивая на поверхность их быт, профессиональные и человеческие ценности, их приметы, легенды и мифы. Однако когда дизайнеры берутся за обложки и иллюстрации его книг, то заводчиков изображают неотёсанными бородатыми мужиками. Иванов доказывает, что это не так.
— Никакие они не неотёсанные, многие из них получили прекрасное образование, хотя были выходцами из народа. Дело в том, что заводчик — это культурная фигура, которая выстраивала вокруг себя социум, являлась и олицетворением этого социума, и руководителем этого социума. В советское время их рисовали злодеями, которые угнетают рабочих и извлекают прибыль. Прибыль они, разумеется, извлекали, хотя не всегда. Занимались мироустройством, несли на себе огромные социальные функции. На многих предприятиях Урала уже в XVIII веке выплачивали пенсии старикам, работали школы, приюты, больницы. Ценность человека определялась его трудом. На Урале сформировалось сообщество, где во главе всего стоял труд, и Акинфий Демидов был первым, кто это внятно осознал.
Если говорить о фигуре заводчика современным языком, подчёркивает продюсер, то это олигарх или бизнесмен, который владеет собственным бизнесом, топ-менеджер высокой квалификации, который управляет целой империей заводов, у которого есть тысячи работников и эффективные методы управления. Это маркетолог, который определяет, как ему продвигать свою продукцию; или лоббист, который постоянно находится в диалоге с властью, пытаясь продвинуть свой бизнес, избежать разорения и рейдерских захватов.
— То, чем у меня Демидов и занимается. В те времена Урал был более прогрессивной частью России. На Урале уже формировались буржуазные отношения, а в центральной крестьянской России по-прежнему оставался феодализм. И человек, который ратовал за прогресс, он волей-неволей занимался индустрией, был прогрессивен не только в технологиях освоения мира, но и в социальных технологиях. Урал давал больше возможностей для самореализации человеку того времени, поэтому Урал XVIII века знают по именам не только заводчиков, но и огромного числа мастеров, которые совершали разные индустриальные прорывы и открытия. Да, Урал был прогрессивнее и в технологическом, и в социальном смысле.
В разговор вступают читатели. В центре зала установлен микрофон, и к нему уже выстроилась приличная очередь. Первый вопрос — о том, как писатель собирает фактуру для книги. Читает учебники по заводам, изучает статьи, опирается на архивы, общеизвестные исторические факты или местные легенды?
Иванов признаётся, что прочёл огромное количество научных статей и популярной литературы, много раз бывал в Башне и на ней. Руководство музея принимало его прекрасно и неоднократно устраивало экскурсии. Музейщики прекрасно понимают, что если писатель решил о них написать, то пусть пишет — надо помогать. Даже если он фигню напишет, это всё равно хорошо, потому что это умножение символического капитала территории. Алексей говорит, что занимался всем, за одним исключением: не сидел в архивах. Он подчёркивает категорически, что прежде всего он писатель, а не историк. В архивах сидят историки, а писатели пользуются трудами историков. Те посидели в архивах, накопали что-то новое, интересное, написали статьи и опубликовали их в своих научных сборниках. Статьи эти написаны таким языком, усмехается писатель, что никому кроме него это не интересно. Но сам он их добросовестно прочёл и опирается на работы только профессиональных историков. При этом он не перетягивает одеяло на себя и работой историков не занимается. Это не значит, что он не знает истории. Это значит лишь то, что он занимается писательскими технологиями, а не технологиями историков и архивистов. Он перелопачивает тонны литературы каждый раз, когда пишет очередной роман. Фактура настолько достоверна, что трудно отличить реальных исторических героев от вымышленных персонажей
— Это всё-таки роман, а не учебник истории, что-то приходится додумывать. Роман должен читаться интересно. В «Невьянской башне» невыдуманными являются Акинфий Демидов, Василий Татищев, Кирша Данилов, Степан Егоров, Гриша Махотин, который построил «Царьдом», и вогул Чумпин. Ну, а главные герои Савватий, Невьяна и Лепестинья — это выдуманные персонажи. Сочетая вымысел с реальными фактами, получаешь современный исторический роман, который предъявляет мир, а не иллюстрации к учебникам или статьям профессиональных историков.
Поговорили и об отцах города. Юлия, которая нечасто бывает в Екатеринбурге, тем не менее обратила внимание, что Татищев и де Генин на известном постаменте в центре города держатся за руки. А в романе они явно антагонисты.
— Не то чтобы антагонисты, но люди с разными жизненными стратегиями, — объясняет Иванов. — Они друг друга недолюбливали, но относились корректно. Де Генин был человеком спокойным, мудрым, предпочитал договариваться, лишь бы процветали заводы. Татищев же был Рюрикович — дворянин, спесивый человек, который привык всех нагибать, заставлять, принуждать. Это совсем другая стратегия. Но я считаю этот памятник удачным и художественно выразительным. Он представляет удивительных людей XVIII века. Их забрасывали с десятком человек в тайгу, и через два года они выстраивали на пустом месте металлургический завод. Такое могли сделать только фанатики, роботы, железные дровосеки. Этот памятник с нелепыми фигурами эпохи Просвещения предъявляет нам этих удивительных людей, которые были оловянными солдатиками эпохи прогресса.
В романе много исторических фактов, которые читатель принимает на веру, но даже служители музея в Невьянской башне не могут с уверенностью сказать, дарил ли старец Дмитрий Никите икону, на которой изображены человек, похожий на Никиту, и башня, после чего Никита задумал строить такую же. Была ли икона?
— Демидовы действительно встречались с Дмитрием Ростовским в Чудовом монастыре, — поясняет Иванов. — Он предрёк им большое будущее. Но, разумеется, икон Дмитрий не писал. И явленная икона, которая описана у меня в романе, — вымысел. Я описывал её по канону Невьянской иконописи, хотя к 1735 году Невьянская иконопись как школа ещё не сложилась. Поэтому икона — это полностью вымысел, но он вписан в исторический контекст.
Читателей интересует, существуют ли юридические ограничения для описания исторических личностей, могут ли родственники привлечь автора за недостоверность или клевету. Конечно, юридических ограничений нет и быть не может. Это всё-таки художественное творчество, подчёркивает Иванов. Родственники, например, Татищева, не могут препятствовать, даже если им не нравится образ. Триста лет прошло — кто подтвердит реальность образа?
Юлия рассказала, что Алексей Иванов относится к своим персонажам с огромным уважением. Он болеет за них. До всей фактуры, до которой может дотянуться, он дотягивается. Поэтому скорее он для родственников может открыть что-то новое, чем оклеветать.
Некоторые персонажи столь выразительны, что невольно возникает вопрос, есть ли у них исторические прототипы. Например, у Лепестиньи. В определённом смысле он был, пояснил писатель. Скиты стариц Платониды и Веры существуют до сих пор. Часто это места поклонения. Раскольники являли молитвенные чудеса, объединяли последователей вокруг себя, устраивали скиты, которые перерастали в поселения. Продюсер выразила любопытное мнение: она считает Лепестинью провозвестницей феминизма. Она, конечно, не хиппи и не проповедует свободную любовь, но она проповедует достоинство женщины. Раскол не был однороден, особенно в те времена, и такого течения, как у Лепестиньи, не было.
Однако на Урале складывался буржуазный мир, где женщина была более свободной, нежели в феодальном или крестьянском мире. В сказах Бажова много женских персонажей, и все они очень независимые. Возлюбленная Данилы-мастера не вернулась к родителям, когда он пропал. Она осталась в доме жениха и занялась камнерезным промыслом. Потом пошла к Хозяйке Медной горы и потребовала вернуть жениха. Другая героиня Бажова, Танюша из «Малахитовой шкатулки», тоже не была покорной крестьянкой. Она потребовала от заводчика Турчанинова, чтобы повёз её в столицу и показал ей царицу. Когда вышла Екатерина и спросила: «Эта ли заводская девчонка?», Танюша рассердилась: «Я просила, чтобы ты мне показал царицу, а не меня ей!» И в знак протеста ушла в малахитовую стену. Женщины в горнозаводском мире обладали большей свободой, чем в России в целом. Тип Лепестиньи, говорит Иванов, может быть, маргинален и нетипичен, но он имеет право на существование в реалиях того времени.
Любимым героем в романе Алексей считает скомороха Киршу Данилова. Его называют последним скоморохом России. Те, кто учатся на филологических факультетах, знают, что Кирша Данилов — реальный человек. Существует сборник былин, песен, стихов Кирши Данилова, записанный по указанию Прокофия Демидова в 1763 году. Сам Кирша Данилов так и не выучился грамоте, хотя в романе он обещает Савватию, что грамоту освоит. Он реализуется через песенное творчество, и это персонаж уже буржуазной культуры, а не крестьянской, где подобный автор оставался бы безымянным. Кирша Данилов — автор с собственным именем и со своей особой судьбой. В каком-то смысле он первый профессиональный писатель из народа.
Сам Алексей Иванов уже в шесть лет начал писать большой фантастический роман. Он ощущал себя писателем. Ему казалось, что это самая увлекательная профессия на свете. Он никогда не хотел быть космонавтом, пожарником или милиционером. После школы поступил на факультет журналистики. Думал, что журналистика — это самый короткий путь к писательству. Однажды его поразил язык искусствоведов, и он решил овладеть этим языком. Поступил на факультет истории искусств для того, чтобы разбираться в искусстве и научиться ярко, образно, сочно описывать вещи. И до сих пор полагает, что ему это помогло.
Хотел бы он экранизировать «Невьянскую башню»? Сложный вопрос. В январе Алексей и Юлия передали права на экранизацию романа одному из лидеров в производстве сериалов. К экранизации у писателя одно-единственное требование: сделать хорошее кино.
Сегодня он работает над новым романом о камнерезах, события которого разворачиваются в 1913 году в Екатеринбурге, Мурзинке, Ильменских горах. Главный герой — Александр Ферсман, русский и советский минералог, кристаллограф и геохимик.
Алексей и Юлия уже посетили музей и научный центр Ильменского заповедника под Миассом, провели там несколько дней. Путешествовали на вездеходах, были на Ильменских копях, общались с учёными и презентовали им сюжет,
Закончить новый роман Алексей планирует через год, и это будет отличным поводом вновь встретиться с екатеринбургским читателем. Встреча длилась более двух часов и завершилась масштабной автограф-сессией — очередь протянулась через весь Атриум.
