Комментарий обозревателя
Олег Мороз
Писатель, журналист. Член Союза писателей Москв...

Полгода реформ

 

События и публикации 4 июля 1992 года

комментирует обозревательОлег Мороз *

 

«Первый этап пройден успешно»

 

Незаметно, как говорится, в трудах и в борьбе (может быть, в борьбе даже больше, чем в трудах) приблизилась первая«круглая дата»российских реформ–полгода, как они были начаты. На пресс-конференции 4 июля 1992 года Ельцин объявил, что первый, полугодовой, их этап в целом пройден успешно.

 –Мы прошли его в соответствии с программой, которая была утверждена,–сказал президент.–Мы не допустили ни отступлений, ни отклонений куда-то…Конечно, трудности в ее реализации есть. Это определенное сопротивление некоторых групп на местах, да и здесь, в центре. Тем не менее, пока поддержка народом реформ есть, и мы намерены дальше ее четко осуществлять.

Вместе с тем, как сообщил Ельцин, правительство наметило план углубления реформы, рассчитанный на следующие два с половиной года. На первом месте здесь будет стоять вопрос о стабилизации работы промышленности и прекращении спада производства (на тот момент он составлял 15 процентов). Среди других задач–замедление инфляции, стабилизация рубля, переход уже в текущем году на его внутреннюю конвертируемость и в следующем–на внешнюю. Кроме того, президент сообщил, что утвердил своим указом программу приватизации и акционирования предприятий, в том числе крупных.

 

Приватизация–пожалуй, важнейшая часть реформ, вокруг которой развернулась острая борьба, длившаяся многие годы. Борьба не только за овладение теми или иными, подчас огромными, кусками бывшей госсобственности, но и отчаянная политическая борьба. Приватизация стала тем испытанием, на котором многие сломались, многие поменяли свою политическую окраску…

 

На пресс-конференции Ельцин довольно резко отозвался о Международном валютном фонде, который готов предоставить России огромный (по тем временам) кредит–24 миллиарда долларов,–однако при этом выдвигает ряд требований, в частности,–чтобы в России были отпущены цены на топливо.«Мы на это пойти не можем…–категорически заявил Ельцин.–Я так и сказал директору-распорядителю МВФ г-ну Камдессю. Как хотите, в конце концов. Если уж так, то мы обойдемся и без этих 24 миллиардов». Президент заявил, что МВФ пытается приложить к России свою типовую программу оздоровления экономики, но Россия страна уникальная: 74 года у нас никто не знал, что такое частная собственность.

 

Полемизируя в столь резкой форме с МВФ, Ельцин, помимо прочего, бросал кость«патриотам», у которых при одном только упоминании этого международного финансового института начинались истерические судороги.

 

Гайдара продолжают критиковать

 

Свою оценку экономической ситуации, какой она была по прошествии полугода реформ давал и Гайдар. Тут можно сослаться на одно из его телевыступлений, состоявшееся в ту пору: если сейчас, сказал он, появились претенденты на правительственные посты и даже выстроилась целая очередь, значит, наши дела не так уж плохи; раньше таких претендентов не было, никто не хотел брать на себя эту ношу; все лишь выглядывали из-за угла и ожидали, когда правительство будет снесено народной стихией, этим самым россиянином-бунтарем, которого надо только подтолкнуть.

 

Тем не менее, Гайдара продолжали яростно критиковать, причем эта критика все набирала обороты. Ладно бы его обвиняли во всех грехах одни профаны, имя которым легион,–немало ему доставалось и от коллег–ученых-экономистов. В разговоре со мной он с усмешкой вспоминал предупреждение своего друга,«отца польской реформы»Лешека Бальцеровича: как только он, Гайдар, начнет реформу, многие изменят к нему свое отношение.«С этого времени все профессора экономики будут твоими врагами»,–говорил ему Бальцерович. Во многом это предупреждение сбылось.

 

Со многим из того, в чем упрекали его оппоненты, Гайдар был согласен. Теоретически. Но оговаривался при этом: надо ведь было учитывать реальную обстановку. Например, вскоре после либерализации цен известный экономист академик Николай Петраков заявил, что цены ни в коем случае нельзя было размораживать, не создав предварительно значительные запасы товаров.

 

–Мне хочется спросить его,–отвечал на это Гайдар,–как можно было в реальной ситуации декабря 1991 года, во-первых, не размораживать цены (они разморозились сами собой), а во-вторых, накопить какие-то запасы? Как это можно было сделать реально? Кого повесить, кого расстрелять? Кого простимулировать?

 

Уже летом 1991 года экономика Советского Союза оказалась совершенно неуправляемой: прежние, командные рычаги управления перестали действовать, а рынок еще не заработал. К концу года положение стало еще тяжелее. Поток продовольствия, поступавшего в Москву из других регионов, почти остановился. Государственные резервы были исчерпаны едва ли не полностью. Перспективы хоть как-то компенсировать недостаток продовольствия за счет импорта были весьма туманны. Вопрос встал не просто о реформе–о выживании страны. Тот, кто потом ругал (да и сегодня ругает) Гайдара за то, что он приступил к реформе без должной подготовки, забывает, что страна стояла на краю пропасти, что вот-вот должна была разразиться катастрофа. Да, собственно говоря, она и разразилась. СССР стал банкротом, разве что об этом официально объявить постеснялись.

 

Когда в упрек Гайдару перечисляли, чего не хватало России к концу 1991 года для проведения«правильной»рыночной реформы, для создания эффективной рыночной экономики, он обычно говорил, что ему не хочется спорить,–напротив, хочется дополнять список. Да, не было развитого, устоявшегося частного сектора. Не было конкурентной, демонополизированной рыночной среды. Не было системы финансовых институтов, которые обеспечивали бы эффективное перераспределение ресурсов. Не было развитого рынка труда. У России не было своей банковской и денежной системы, своих границ, своей таможни. Много чего не было. Но…не было и времени дожидаться, когда все это появится.

 

В своей книге«Записки президента»Ельцин сочувственно приводит такую цитату из Гайдара:

 «Мы начинали реформы в очень интересной ситуации, когда можно долго перечислять, чего у нас не было и почему реформы проводить нельзя. Я сам мог прекрасно объяснить, почему в 92-м их проводить нельзя…Но плюс к этому у нас не было возможности ждать, ничего не делать и объяснять, почему ничего нельзя делать».

Голода больше не предвидится

 

Гайдара критиковали не только слева, но и справа. В основном за нерешительность в деле приватизации. Гайдар отвечал, что у него и его правительства нет более важной стратегической задачи, чем приватизация.«Но мы ведь не чудотворцы,–разводил он руками.–Польша топталась в деле приватизации в течение года…»Правда, так называемую малую приватизацию–сферы торговли, бытового обслуживания–она провела довольно быстро, но в целом приватизация повсюду проходит медленно и тяжело.«Если через два года мы будем иметь экономику с мощным доминирующим частным сектором,–говорил тогда Гайдар,–то я буду считать, что это феноменальный результат».

 

Кстати, многие утверждали, что цены вообще нельзя было отпускать без приватизации, что это грубая экономическая ошибка Гайдара. На подобные упреки он реагировал весьма эмоционально:

 –Ну, откуда, из какой книжки это вычитано, что приватизацию надо ставить впереди либерализации цен? Это противоречит всем канонам экономики. Либерализация цен–это одномоментный акт политической воли. А приватизация–долгосрочный процесс. Либерализация привязана к объективному факту–к утере контроля со стороны власти за распределением ресурсов (именно такова у нас была ситуация в конце 1991 года). Приватизация же к этому совершенно не привязана.

Явлинский до сих пор упорствует: его план реформ был лучше, чем план Гайдара. Фрагмент из его интервью«Комсомольской правде»от 28 ноября 2003 года:

 –Денег много, а товаров–нет. Это самая болезненная точка экономики. Существовало два способа решения. Мой способ: продавать людям то, что раньше никогда не продавали,–парикмахерские, магазины, участки земли, грузовики, такси, автобусы, ларьки, прачечные, химчистки,–средства производства тогда это называлось. Конечно, не РАО«ЕЭС»и не нефтяные компании…Главное–это позволяло людям сохранить сбережения, материализовать их, и одновременно можно было быстро создать реальный средний класс. А логика гайдаровской команды была–отпустить немедленно цены…

Тут интервьюеру спросить бы Григория Алексеевича: каким образом, начав реформу с продажи населению парикмахерских и автобусов, можно было быстро наполнить прилавки продовольствием? Но не спросил, не догадался…

 

В той волне критики, которая поднялась после того, как цены 2 января были официально отпущены, явственно различался еще один мотив: Гайдар, дескать, не понимает, что одной лишь либерализации цен недостаточно для того, чтобы рынок заработал. Для этого требуется как минимум еще одно условие: деньги должны обрести реальную покупательную силу. Гайдар прекрасно это понимал. Более того, он понимал, что либерализация цен может вызвать резкое увеличение темпов инфляции, при котором для денег просто не останется места в сфере регулирования хозяйственных процессов. Именно поэтому правительство сделало укрепление рубля главным приоритетом первого этапа реформы, до предела выжало тормоза финансовой стабилизации–прежде всего посредством жесткой налоговой и кредитной политики.

 

В целом экономика реагировала на это адекватно: первоначальный резкий рост цен довольно быстро замедлился–из-за сокращения спроса. Жалобы и сетования на всеобщий дефицит как-то незаметно, сами собой трансформировались в стоны по поводу затоваривания. А ведь казалось, что дефициту никогда не будет конца. Исчезли проблемы со строительными мощностями, материалами, техникой. Всего этого всегда не хватало, все это предприятия и отрасли постоянно выпрашивали у правительства в виде лимитов и фондов. Теперь положение изменилось.

 –Подавляющее большинство директоров промышленных предприятий,–говорил по этому поводу Гайдар,–будучи квалифицированными, неглупыми людьми, не могут не понимать, что если поддаться давлению, щедрой рукой закачать миллиарды рублей в народное хозяйство, сразу снова не окажется ни мощностей, ни материалов, ни техники. Заработавший рубль резко повысил управляемость экономики. Выяснилось, например: чтобы завезти овощи в Москву или стройматериалы в Петербург, не нужно вызывать«на ковер»соответствующих директоров и местных руководителей, как это всегда бывало прежде, нет необходимости биться в административной истерике–достаточно оперативно выделить финансовые ресурсы.  –Сейчас я не боюсь катастрофы,–говорил Гайдар уже через несколько недель после начала реформы.–Несмотря на то, что серьезнейшие экономические и социальные проблемы сохраняются, страна управляема, рынок заработал, голода не предвидится.

«Голода не предвидится». А ведь в конце 1991-го он был уже на пороге. Об этом сейчас почему-то мало вспоминают. Либо же уверяют, что такой угрозы не было, что все это выдумки,–были, дескать, только«перебои»с поставкой продовольствия. Эту версию особенно любят повторять те«эксперты», кто в ту пору пользовался всякого рода спецраспределителями, еще остававшимися кое-где с советских времен, либо же был вдали от родных берегов, где-нибудь в благополучной Европе или Америке…

 

Дело не в том, что в деятельности Гайдара на посту исполняющего обязанности главы правительства не было просчетов. Просчеты были. Но не они беспокоили его критиков. Истинная подоплека наскоков на кабинет по-прежнему была политическая: все очевиднее становились попытки отнять у Гайдара власть, в том числе и теми, кто жаждал реванша.

Возможна ли была в тот момент смена правительства? В принципе, в том положении неустойчивости и нестабильности, в котором пребывала тогда Россия, не было ничего невозможного. Но вот что тогда говорил об этом такой осведомленный и компетентный человек, как государственный секретарь при президенте России Геннадий Бурбулис. Он считал, что в тот момент смена кабинета была возможна только как смена курса. Смена же курса могла произойти только в том случае, если бы с ней согласился президент Ельцин. Однако было весьма маловероятно, чтобы он согласился с такой сменой.

 

Главная ошибка главного реформатора

 

Одной из главных задач, которую с самого начала ставило перед собой правительство реформаторов, как уже говорилось, была финансовая стабилизация. Достичь ее можно было лишь в том случае, если бы удалось последовательно проводить достаточно жесткую кредитно-денежную политику,–не допускать чрезмерного кредитования госпредприятий, слишком больших социальных выплат, безудержного повышения зарплаты и т.д. Ибо за этим неизбежно следовал всплеск инфляции, что, в конечном счете, приводило к ухудшению положения людей, то есть к результатам прямо противоположным, нежели те, к которым будто бы стремились сторонники политики мягкой. Однако правительство то и дело заставляли отступать от его жесткой линии. На первое такое отступление оно вынуждено было пойти уже зимой 1992 года. Потом отступили в мае. Пагубные результаты этого, естественно, не замедлили сказаться.

Но особенно мощная деформация денежной политики началась после того, как исполняющим обязанности председателя Центробанка Президиум Верховного Совета назначил Виктора Геращенко. Случилось это как раз в июле, вскоре после того, как и Ельцин, и Гайдар«отрапортовали», что полгода реформ завершились благополучно. Со сменой председателя ЦБ более или менее последовательный их ход как раз и кончился. Началось зигзагообразное, со спотыканием и скольжением, движение, то и дело грозившее вообще все повернуть вспять.

 

При этом Гайдар не отрицает: в том, что так произошло, есть и его доля вины.

Назначение руководителя ЦБ в ту пору было прерогативой Верховного Совета. Однако, чтобы тот или иной деятель занял этот пост, требовалось, разумеется, согласие главы правительства (а Гайдар к тому времени был уже и.о. премьера) и тем более президента. Когда стало ясно, что прежний руководитель ЦБ Георгий Матюхин должен будет покинуть свой пост, Гайдар не сразу решил, кого бы он мог поддержать как кандидата ему на замену. Было ясно: кандидаты, которые полностью устраивали бы реформаторов,–такие, как Борис Федоров или Сергей Игнатьев (кстати, нынешний председатель Центробанка),–абсолютно неприемлемы для депутатов. Тогда и возникла фигура бывшего председателя Госбанка СССР Геращенко. Демократы относились к нему настороженно, если не сказать больше: бывший главный советский банкир активно участвовал в«павловских авантюрах», припрятывал, по слухам, за границей«деньги КПСС», фактически поддержал ГКЧП…Однако квалификация его вроде бы не вызывала сомнений. Это-то в конце концов и решило дело. После беседы с Геращенко Гайдар согласился на его назначение.

 

«Видимо, это самая серьезная из ошибок, которые я допустил в 1992 году,–вспоминал позднее Егор Тимурович.–Утвержденный Верховным Советом, Геращенко действительно довольно быстро показал себя квалифицированным управленцем, сильным организатором. Банк при нем стал работать намного более четко, слаженно, снизились сроки прохождения платежных документов. Но все это перекрывалось одним фундаментальным негативным фактом: Виктор Владимирович категорически не был готов понять аксиомы банковского управления экономикой в условиях инфляционного кризиса. Он был искренне уверен в том, что, увеличивая темпы роста денежной массы с помощью эмиссии, можно поправить положение в экономике. Много раз впоследствии слышал от него примерно следующее рассуждение: ну, смотрите–цены выросли в четыре раза, а денежная масса только в два, значит, денег в экономике не хватает, производство падает именно из-за нехватки денег, давайте увеличим темпы роста денежной массы, предоставим кредиты республикам, предприятиям. Спорил с ним, приводил контраргументы, доказывал порочность подобной политики, доказывал общеизвестное–падение спроса на деньги как раз и является естественной реакцией на инфляционный кризис, масштабную денежную эмиссию. Но переубедить человека, у которого сложились твердые, укоренившиеся представления о взаимосвязях в рыночной экономике, очень непросто. Внутренне он не мог принять иную точку зрения».

 

И еще о новом председателе ЦБ:

 «Он просто не понимает, как связаны друг с другом цены, процентная ставка, валютный курс, денежная масса в условиях рыночной экономики и свободных цен».

(Кстати, точно так же аттестовал Геращенко и другой известный либеральный экономист–Борис Федоров:

 «Он не является ни центральным банкиром, потому что не понимает, чем должен заниматься, ни экономистом, потому что элементарных вещей по денежному обращению в рыночной экономике не знает. Умудриться прожить пятнадцать лет за границей и не понять, как там работает экономика!»

Однажды Борис Григорьевич, будучи министром финансов в правительстве Черномырдина, даже пошутил бесшабашно, что рано или поздно скальп Геращенко будет висеть у него на стене).

 

В конце концов Гайдар пришел к довольно парадоксальному выводу: когда в мае–июне 1992-го встал вопрос о замене Григория Матюхина на посту председателя ЦБ, самым правильным было бы…приложить все силы, чтобы сохранить его в этой должности. Да, Матюхин был не луч света в темном царстве. Человек какой-то странный, несобранный, расхристанный–во время важных переговоров мог внезапно исчезнуть куда-то, так что его долго нигде не могли найти…Некоторые его шаги–такие, например, как решение перевести счета силовых ведомств в коммерческие банки,–были просто чудовищны. Вместе с тем он понимал главное, чего не понимал Геращенко,–ключевую важность проблемы финансовой стабилизации,–и всерьез был готов ее добиваться. Вообще, как пишет Гайдар, Матюхин«понимал основные задачи ЦБ в условиях инфляционного кризиса».

 

Лично для меня сопоставление этих двух фигур–Матюхина и Геращенко–служит очередным подтверждением истины, сколь обманчива бывает внешность. Внешне Матюхин никогда мне не нравился: какой-то суетливый, неказистый, нереспектабельный…Возможно, это негативное впечатление в какой-то мере усиливалось распространенным тогда мнением, что он«человек Хасбулатова». Рядом с ним вальяжный, ироничный, вечно сыплющий анекдотами, вообще вроде бы мудрейший из мудрейших Геращенко многим казался–да и теперь кажется–по-человечески необычайно привлекательным. И вот поди ж ты…

Другие комментарии обозревателя