Гостем Ельцин Центра в Екатеринбурге 7 июля стал известный переводчик, славист, почетный профессор Женевского университета Жорж Нива. Жорж Нива связан с Россией, а до того с Советским Союзом: он учился в МГУ им. М.В. Ломоносова, был знаком с великим поэтом Борисом Пастернаком, переводил романы Александра Солженицына. Месье Нива с интересом совершил погружение в историю России 90-х в Музее Б.Н. Ельцина.

– Меня тронула история рождения свободы в России во время перестройки, история августа 1991 года, тех дней, когда Борис Николаевич Ельцин боролся за свободу в новой России, – поделился впечатлениями Жорж Нива. – Об этом периоде в Музее Б.Н. Ельцина рассказано замечательно. В середине 50-х годов я был стажером в МГУ. Хорошо помню советский быт того времени. Потом я стал на некоторое время невъездным и приехал в Россию только через двенадцать лет. Перестройка была для меня и трагическим, и радостным временем. Были жертвы, начало гражданской войны, но вернулась свобода: стало возможно беспрепятственно ездить по России, по Сибири. А в 1992 году я впервые побывал в Екатеринбурге вместе с моим другом, известным историком Александром Архангельским. Он мне много рассказывал о Музее Б. Н. Ельцина и настаивал, что нужно приехать в Екатеринбург и обязательно посмотреть музей. Я очень доволен, что его увидел. Это то, что нужно и полезно для России и не только для нее, ведь Борис Ельцин – часть истории Европы и мира.

– Как творческая интеллигенция во Франции относилась к Борису Николаевичу Ельцину? Не секрет, что Франция традиционно очень чутко откликалась на все перемены, которые происходили в России. Яркие примеры – позиция симпатизировавших СССР Ромена Роллана, Натали Саррот, Мориса Дрюона, Жана-Поля Сартра, Симоны де Бовуар и многих других.

– Да – но к Роллану и подобным можно добавить Андре Жида с его «Возвращением из СССР». Во Франции относились к Борису Ельцину по-разному, и не всегда это отношение, к сожалению, было справедливым. Традиционно считалось, что большую роль в переменах России сыграл Михаил Горбачев. Когда Бориса Ельцина принял на государственном уровне президент Франции Франсуа Миттеран, встреча состоялась в Версале. Это была первая встреча двух президентов, и я был на нее приглашен. Всего нас было около 110 человек. Во время встречи Миттеран попытался улучшить отношения с Ельциным. Мой друг Никита Кривошеин был переводчиком со стороны французского президента, сидел на расстоянии полуметра от обоих и сказал, что «ток» между собеседниками не проходил. Но во французском обществе Ельцина ценили и любили, читали его книги, которые были опубликованы на французском языке. Я также прочел их, но на русском. Эти книги интересные и искренние, искренность – новое качество для воспоминаний российского политического деятеля. Кстати, такая же искренность чувствуется и в речах Наины Иосифовны Ельциной.

– Каким было ваше личное восприятие Бориса Николаевича, если судить по той встрече, на которой вы присутствовали?

– Считаю, что роль Ельцина в создании новой посткоммунистической России после длинной диктатуры одной партии была решающей. Каждый день свободы становилось все больше. Для примера можно вспомнить телепрограмму «Куклы». До прихода Бориса Ельцина к власти подобная передача была бы немыслима.

– Доводилось ли вам читать недавно опубликованные мемуары Наины Иосифовны Ельциной «Личная жизнь»?

– Только что. Надеюсь, что во Франции их переведут и опубликуют. Молодые французы очень мало знают о Борисе Ельцине, потому что историческая ситуация развивается стремительно. Все быстро забывается или мифологизируется, а наши издательства отражают эту «амнезию». Интернет меняет отношение людей к прошлому, и оно исчезает быстрее, чем это было раньше. Мемуары Наины Иосифовны могут помочь лучше понять вашу страну, которая, как и Франция в 1789, была страной утопии. Французская утопия переродилась в бонапартизм и кончилась всеевропейской войной, российская погрузилась во мрак ГУЛАГа и увлекла ХХ век в страшную бойню.

– К слову о ГУЛАГе: вы переводили Александра Солженицына, который посвятил этой теме не один свой роман. Какую Россию он открыл Франции?

– Да, я переводил труды Александра Солженицына, но потом перестал, потому что работал над своими книгами и понял, что переводы трудов Александра Исаевича – дело целой жизни, поскольку он очень много написал. «Архипелаг ГУЛАГ» – огромная книга, которую переводили мои друзья-французы. Солженицын – писатель и борец, так я назвал одну из своих книг о нем: «Александр Солженицын. Борец и писатель». Кто он, прежде всего, борец или писатель, как вы думаете?

– Думаю, борец.

– По-моему, тоже. Каким бы писателем он был без ГУЛАГа, «шарашки», борьбы с тогдашним режимом, мы не знаем. Да, у него была прирожденная жажда писать. Но родись Солженицын в спокойной Дании, он писал бы о другом, сам был бы другим.

– Возможно, он обнаружил бы в Дании общественные пороки и потребовал их искоренить.

– Конечно. Между прочим, датский король, носящий на своем костюме звезду Давида в знак солидарности со своими еврейскими подданными, – это сюжет для Солженицына. Так или иначе, мы не можем представить себе историю России ХХ века без Александра Солженицына. Без «Одного дня Ивана Денисовича», без в некотором смысле его расширенного варианта «Архипелага ГУЛАГ» и без еще одной нарративной глыбы Александра Солженицына – «Красного колеса». Я очень люблю и ценю эпопею «Красное колесо», она пытается объяснить корни болезни России. Это огромная незаконченная книга, и в этой незавершенности есть смысл.

– Вы были близко знакомы с семьей поэта Бориса Пастернака, даже планировали заключение брака с Ириной Емельяновой, дочерью Ольги Ивинской, которая долгие годы была музой Пастернака. Борис Пастернак был автором романа, по сути большого стихотворения в прозе – «Доктор Живаго», за который в 1958 году писателю была присуждена Нобелевская премия, после чего он был подвергнут травле. Кем был Пастернак в большей степени – поэтом или борцом?

– Борис Пастернак был, прежде всего, поэтом. В романе он описал переживания врача и поэта Юрия Живаго, чей образ постепенно стирается, как и образ Обломова, с которым можно его сравнить. Конечно, в «Докторе Живаго» Пастернак замечательно, трагически рассуждает об истории, но в отличие от персонажей «Красного колеса», делает это в более спокойной и христианской тональности. В этом романе происходит столкновение утопии и реальности. «Доктор Живаго» рассказывает о том, что такое история, что это море страстей и крови. Кстати, самого Бориса Пастернака могли арестовать, ликвидировать, а потом реабилитировать посмертно, как это было с Исааком Бабелем, Осипом Мандельштамом и многими другими художниками. При этом, мне кажется, что Борис Пастернак остался ребенком до старости. Он знал об опасностях, но страха у него не было. Когда я, будучи студентом, познакомился с ним, он мне показался бесстрашным, наивным и добрым человеком. Дитя Серебряного века, Пастернак описывал погружение этого Серебряного века в тьму. Он мог эмигрировать, как это сделали его родители и сестры. Я был знаком с обеими его сестрами, особенно дружен с Лидией Леонидовной Пастернак-Слейтер. Когда в 1935 году Иосиф Сталин направил Бориса Пастернака на Антифашистский конгресс в Париж, поэт увиделся с Мариной Цветаевой, и мог остаться в Париже. Но Пастернак об этом даже и не думал. Но насколько я знаю, он попытался предупредить Марину Цветаеву, чтобы она не возвращалась в Россию. Но Цветаева не послушала Пастернака и вернулась, она сознательно шла на свою гибель. А Пастернак отказался от Нобелевской премии, присужденной ему за «Доктора Живаго», и написал Никите Хрущеву, что отъезд с Родины для него равносилен смерти. Он не мог дышать в другой стране. Кто-то считал, что эти слова были искусственны и написаны под давлением. Это так, но лишь отчасти: если бы все было нормально, Пастернак съездил бы в Стокгольм, получил Нобелевскую премию, Родина гордилась бы им, и он бы спокойно вернулся. Но об этом не было и речи. Борис Пастернак остался умирать в своей стране. Умирая, он пишет «О господи, как совершенны дела твои, – думал больной». Больной – это он, дела совершенные, за что надо Господа благодарить – это страшный мир ХХ века…

– Как относился Пастернак к вашему потенциальному союзу с Ириной Емельяновой и к тому, что вы, по большому счету, могли войти в его семью?

– Очень естественно относился – благословил нас. Он подарил мне портрет Льва Толстого, который сделал его отец. Это гравюра, которая теперь висит у меня в кабинете. Я был молодым человеком и относился к Пастернаку совершенно естественно. Не думал, что мне «везет», что я общаюсь с одним из лучших поэтов ХХ века. Ирина Емельянова написала замечательную книгу «Легенды Потаповского переулка» – ее мать Ольга Ивинская жила в Потаповском переулке, возле Чистых прудов в Москве. И ее дом стал моим домом на два года. Ольга Ивинская была очень интересной женщиной, талантливым поэтом и переводчиком, последней любовью Бориса Пастернака. Я ее хорошо знал и любил как вторую мать. Ольга Ивинская и Ирина Емельянова были арестованы, уже в ГУЛАГе Ирина познакомилась с историком и поэтом Вадимом Козовым, после освобождения они поженились.

– Переводили ли вы стихи Бориса Пастернака?

– Да, но немного. Я был слишком близок к нему, это часть моей личной биографии. Я переводил стихи других поэтов, например, Натальи Горбаневской, чье легкое и воздушное лирическое творчество я всегда любил и ценил. Также я перевел книгу Андрея Синявского (псевдоним Абрам Терц) «В тени Гоголя», а недавно перевел поэму «Двенадцать» Александра Блока.

– Вы взялись за перевод этого произведения потому, что в 2017 году – годовщина событий 1917-го?

– Может быть. Я люблю эту поэму, а ее переводы на французский язык неудовлетворительны, это кальки, к тому же в прозе. За два дня я сделал ее перевод, как если это была бы моя поэма. И это приносило мне истинную радость.

– А что для вас значит эта дата 1917 год?

– Либеральную буржуазию сменили большевики. Идеал гражданских свобод сменили на утопию: земля будет принадлежать народу, власть – советам, вообще все будет принадлежать народу. Россия была страной утопии, религиозной и политической. Пастернак сказал, что лучший роман русского XIX века – это социализм, а не романы Льва Толстого, Федора Достоевского, Ивана Гончарова или Николая Гоголя. Он имел в виду, что социализм – художественная конструкция, мечта, которая стала в итоге ГУЛАГом, то есть каторгой для одной пятой части страны. Меня удивляет, что сегодня возникла ностальгия по этой утопии, включая ГУЛАГ. Это для меня непонятно. Вообще способность рассуждать о прошлом без фанатизма нужно воспитывать у молодого поколения, поэтому Музей Б.Н. Ельцина необходим.

Среди многочисленных наград, которыми отмечена деятельность Жоржа Нива, есть одна, к которой Президентский центр Б.Н. Ельцина имеет прямое отношение. «Русская Премия» –единственная российская литературная премия, присуждающаяся авторам произведений, проживающим за пределами России, в любой стране мира, и пишущим по-русски – в 2014 году вручила Жоржу Нива специальный приз: «За вклад в развитие и сбережение традиций русской культуры за пределами Российской Федерации».