В кино-конференц-зале Ельцин Центра в Екатеринбурге 29 марта прошел творческий вечер писателя, блогера и интеллектуала Дениса Драгунского, сына известного советского писателя Виктора Драгунского и прототипа главного героя популярных «Денискиных рассказов» – книги, любимой миллионами читателей.
Помимо общения с заинтересованной аудиторией, среди которой было немало поклонников как самого Дениса Драгунского, так и его отца, Денис Викторович выделил время на то, чтобы оценить по достоинству книжный магазин «Пиотровский», свежим взглядом посмотреть на Ельцин Центр и дать интервью для сайта Президентского центра Б.Н. Ельцина.
– Я решил написать книгу «Подлинная жизнь Дениса Кораблева», суть которой во многом заключается в том, что мой отец стал знаменитым писателем только после ухода из жизни, – рассказал Денис Драгунский. – Да, отец был известным, «Денискины рассказы» издавались, но настоящая «обвальная» популярность пришла потом. В советское время все издания и переиздания были «дозированными», нельзя было издаваться столько, сколько хочется. А писать отец начал довольно поздно.
– При этом можно сказать, что вы выросли в благополучной советской писательской семье?
– Да, мы жили в поселке Советский Писатель, но дачу мы снимали, это была не наша собственность. Потом, уже перед смертью, отец купил дом. Сказать, что отец был благополучным советским писателем, я не могу. Он не был богат, не был обласкан властью. Сергей Михалков, Твардовский, Симонов, Леонов – на руке хватит пальцев, чтобы пересчитать тех авторов, которые составляли писательскую элиту. Это были писатели, которые получали квартиры, имели блат, заказы, были не просто выездными, а их брали в состав делегаций, из категории «писатель и борец за мир». Мы же читали самиздат, знали все, что происходило, – и про лагеря, и про посадки, и про Новочеркасск, и про Пражскую весну, и про события в Венгрии. Лично меня также удручали бесконечные запреты: хорошую литературу нельзя было купить, потому что издавались ограниченные тиражи. Николая Гумилева нельзя было упоминать, «Доктора Живаго» Бориса Пастернака я прочел на немецком, а я плохо читаю по-немецки, так что изучал роман «по диагонали», со словарем. Потому что не мог достать, так что эту книгу привез товарищ из ГДР. Было завидно, что люди в Болгарии, ГДР, Венгрии жили свободнее, чем мы, могли читать, что хотели, смотреть любые фильмы. Меня раздражала советская репрессивная политика в области культуры и науки. То, что не находилось в области производства «убивалок», было в диком загоне. Мы фатально отстали в области общественных наук, в экономике, в политологии. Так что революция 1991-го года стала для меня нравственной революцией.
– Кто входил в круг вашего отца?
– Литераторов в этом круге было мало. Но, например, отец дружил с писателем Юрием Нагибиным. Я показывал Нагибину сценарии, получал ценные советы. В дневниках Нагибин пишет об отце только хорошее. Я же находился в самой разной среде, сам себе ее создавал, видел знаменитых писателей и художников. Я дружил с двумя не очень известными писателями, Львовским и Кузнецовым. Львовский – автор песни «На Тихорецкую состав отправится», а Кузнецов – прекрасный кинодраматург, сочинитель космических одиссей. Разговоры с ними были для меня очень полезны и важны. Тот же факт, что Белла Ахмадулина целовала меня в макушку, когда я был совсем маленьким мальчиком, не повлиял на мое духовное развитие. Или что я в консерватории на концерте сидел через место от Шостаковича. Это просто здорово – и всё. Но на меня повлиял американский историк Мартин Малия, книги которого я внимательно читал. А еще я видел Утесова, у нас часто бывали в гостях Миронова и Менакер, и с Андреем Мироновым я однажды общался, мне тогда было лет 12.
– Любимые многими книги – «Денискины рассказы» Виктора Драгунского и «Тимур и его команда» Аркадия Гайдара. Повлиял ли на вас и на отношение людей к вам образ главного героя, того самого Дениски?
– На отношение людей ко мне, конечно, повлиял. Всем интересно со мной познакомиться.
– Дениска похож на вас?
– Может быть, чем-то похож. Мне уже трудно отделить образ, созданный папой, от меня реального. Все же мне кажется, я был другим и не похожим на мальчика, которого придумал отец.
– Судя по вашим частым постам в «Фейсбуке», вы активный пользователь соцсетей. Можно ли сказать, что мыслящие люди ушли или уйдут от бумажной книги в соцсети?
– Может быть. Но в этом нет ничего ужасного. Литературные журналы появились в XVIII веке, и тогда заговорили о том, что литература ушла в журналы. До этого люди писали книги. Поэтому можно сказать, что сегодня просто открылась новая технологическая форточка.
– Для вас «Фейсбук» – эффективный инструмент самовыражения?
– Очень эффективный. Я начинал как «жж-ист» (ЖЖ - блог-платформа «Живой журнал» – ред.).
– Насколько вы откровенны в «Фейсбуке»?
– На 100%, все «на продажу».
– В 2017 году вы вышли из Русского ПЕН-центра. Почему?
– Я вышел оттуда не один. Нас вышло полтораста человек, была создана ассоциация «Свободное слово», потому что ПЕН-центр отказался от своей правозащитной функции. Он должен был защищать права писателей, которые были нарушены по политическим соображениям. Если писатель напьется в ресторане и огреет кого-нибудь бутылкой по голове, то его не нужно защищать, а если человека за его сочинения выгоняют с работы, то за него боролись.
– Однажды вы написали, что человек стал Сталиным в себе и для себя, а личная привязанность к Сталину существует даже при отрицании советского тоталитаризма. Что вы в это вкладывали?
– То, что отрицание советского тоталитаризма часто бывает только на словах. А то, что человек стал Сталиным в себе и для себя, подразумевает то, что цель оправдывает средства, что негодяйства списываются, главное, что человек находится на стороне силы.
– Точнее, насилия?
– Насилия. Когда люди говорят, что репрессии были необходимы, они себя подсознательно ассоциируют с людьми, которые их осуществляли. Люди не ассоциируют себя с жертвой, по которой проходит каток. И это, на мой взгляд, самое опасное. Что человек перестает сопереживать. Опасность сталинизма – в антигуманности, в том, что человек способен оправдать любую власть, а гадость обосновывается якобы гуманными целями. Но когда этому человеку самому начнут заламывать руки, он будет просить передать товарищу Сталину, что произошла ошибка.
– Вы говорили о том, что во всех будущих битвах России победит или проиграет школьный учитель, потому что без сильной средней школы разговоры об инновациях останутся разговорами, и что учитель должен быть энциклопедически образованным. Не слишком ли это сложная задача для учителя?
– Я считал так некоторое время назад, и моя точка зрения скорректировалась. Я имел в виду, что детям должны прививаться дисциплина, сдержанность, умение самоограничиваться, ставить цели. Фраза Бисмарка, что в битве с австрийцами победил прусский школьный учитель, подразумевала, что пруссаки были дисциплинированы. Я не сторонник шагистики и казарменной дисциплины, но без нее и преодоления трудностей ничего не получится.
– Вы говорили, что США – «кнопочная цивилизация», цивилизация юзеров. Россия тоже?
– Да, есть такое ощущение, и это печально, потому что полного равенства не может быть, но при этом неприятно жить в обществе, в котором сосуществуют два умника и 99 идиотов, которые просто нажимают кнопки.
– Не секрет, что для многих людей формой отдыха стал шопинг, а местом семейного досуга – магазины и торговые центры. Не спортбазы, не музеи, не театры. Это ценностная трагедия?
– Это капканы демократии. Нельзя заставить всех ходить в музеи и театры. Но то, о чем вы говорите, лучше, чем если юзеры будут «забивать козла», а их дети при этом играть в песочнице.
– Как вы оцениваете уровень цензуры в обществе? Сравним ли он с советским?
– Не сравним. При этом, когда в 90-е цензура рухнула, у нас создалось впечатление, что наступила абсолютная свобода, что все будут самовыражаться и писать правду. Но оказалось, что это не так. Я отношусь не столько плохо к цензуре, сколько к монополизации СМИ, к отсутствию полифонии мнений. Свободы выражения мало, особенно по телевидению.
– Как вы относитесь к свободе самовыражения в Ельцин Центре?
– Музей Б.Н. Ельцина – очень хороший, я не видел в своей жизни столь мощных, интересных, современных, концептуальных музеев. Меня впечатлила потрясающая комната с телефоном, по которому ты слышишь голоса эпохи, это просто замечательно. Запомнились два автомобиля, на которых ездил Борис Ельцин. В этом есть подлинность. И при этом все – в современном, удобном, дружественном антураже.
– Концепция Музея Б.Н. Ельцина как семи дней совпадает с вашим видением?
– Конечно, потому что произошла революция, семь дней творения новой России. То, что происходило, по мощи можно сравнить с реформами Петра Великого. Для меня 90-е годы – время душевного триумфа. Я с детства любил российский триколор, я рисовал его тайком в детстве карандашами. Я помню августовские дни 1991-го, помню, когда я увидел над Белым домом этот флаг, мое сердце дрогнуло. Мы ведь думали, что советская власть – это навсегда, что мы при ней умрем. Было беспокойство, конечно, по поводу ГКЧП, но путч все-таки провалился. Я присутствовал на одном из митингов с Борисом Николаевичем, было мощно, шумно, здорово. Кричали: «Ельцин, Ельцин!»
– Как люди тогда относились к Ельцину?
– Его принимали с восторгом, он был героической фигурой. Он рисковал жизнью, был настоящим политиком, человеком власти, человеком, который шел к ней лихо и мощно. Во время выступления на пленуме, где его шельмовали, было видно, что Ельцин сделал ставку на победу. Вообще, если ты политик, но не рвешься к власти, то это значит, что ты просто вышел чаю выпить и поворчать на кухне.
